Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

– насколько известно Каролине – лежит слово «карма». Все это ужасно, ужасно! Правда, у Джулии есть свой небольшой капитал, однако этих средств, конечно, недостаточно, чтобы поддерживать подобный образ жизни. Впрочем, так ли это – никому не удалось выяснить, ибо она стала еще более замкнутой, во всяком случае, еще реже спускается на землю, чем раньше. Она живет в своем особом, вымышленном мире, из которого ни война, ни отсутствие Стефена, ни затруднения, испытываемые настоятелем, ни даже смерть Дэви не смогли ее вырвать.

В эту минуту прозвучал гонг, оповещая о втором завтраке. Во время еды, которая, как и предсказывала Каролина, была простой и скверной (подавала ее без всяких церемоний неуклюжая Софи), да и потом, когда они обходили сад и Каролина объясняла брату, как она управляется с делами при наличии одного лишь работника, приходящего только летом на несколько часов, и мальчика, нанимаемого по субботам, Стефен всячески старался приободрить сестру. С самого детства между ним и Каролиной не было особенной любви. Ее ревность и обида на то, что отец больше привязан к сыну, душили в зародыше все попытки наладить отношения, которые предпринимал Стефен. Но сейчас несчастья сломили Каролину, ей хотелось опереться на помощь близкого человека.

В четыре часа пополудни приехал настоятель. Он спокойно поздоровался со Стефеном, пристально оглядел его и тут же отвел глаза в сторону, словно не желая видеть, что сделали с его сыном эти годы скитаний. Он ни о чем не спросил его и молча прошел в библиотеку, где уже пылал яркий огонь и был приготовлен Каролиной чай с поджаренным хлебом.

– Приятно посидеть у огня в такой ветреный день! – Нагнувшись, настоятель протянул руку к пламени, и в отблеске его отчетливо проступили морщины скорби, которые дотоле не были заметны на лице Десмонда-старшего. – Надеюсь, ты хорошо доехал.

– Очень. Я сошел в Гиллинхерсте и прогулялся пешком.

– Вот как. – И, помолчав немного, настоятель добавил: – У нас теперь, пожалуй, не те возможности, что прежде, но мы постараемся, чтобы тебе было удобно.

Настоятель был необычайно сдержан, и уже по одному этому видно было, какого огромного напряжения стоит ему встреча с сыном. Раздираемый между отеческой любовью и боязнью новой беды, он жаждал прижать Стефена к сердцу, однако, наученный опытом прошлого, не смел. Весь облик сына – эта борода и одежда, замкнутое, похожее на маску лицо – возбуждал в нем опасения. Постоянное крушение надежд породило в настоятеле смутный страх перед чем-то новым и непредвиденным, что способно навлечь на всю их семью еще больший позор.

Однако он решил держаться спокойно и естественно. Когда поднос с чаем и чашками был убран, он провел рукой по каминной доске и, взяв голубую вазу, вытряхнул ее содержимое на стол.

– Последнее время мы мало занимались раскопками, но недавно удалось найти вот это.

Стефен внимательно осмотрел монеты.

– Они производят впечатление очень старинных.

– Харрингтоновский фартинг – не великая находка, но две другие – стоящие.

– Одна из них – пенни «Большой крест»? – догадался Стефен, призвав на помощь свои юношеские познания. – Тринадцатый век?

– Правильно. – Очень довольный, настоятель пригнулся поближе к сыну. – Эпоха Генриха Третьего… примерно тысяча двести пятидесятый год. Видишь, хоть перекладины креста доходят до самого края монеты, однако форма у них вполне законченная, а не обрубленная. А вот это, – и он протянул сыну другую монету, – моя последняя находка. И не такая уж плохая… Я нашел ее на Северном кургане. Можешь определить, что это?

Стефен внимательно вгляделся в тоненький, как бумага, диск, от души надеясь, что сумеет правильно угадать.

– Не «Благородная роза», случайно?

– Почти угадал. «Медаль архангела». Она была выпущена вскоре после «Благородной розы». На обратной стороне видны очертания корабля, а на лицевой – архангел Михаил. Ее давали больным золотухой. И чеканили с этой целью вплоть до царствования Карла Первого.

Подержав монетки в руках, Стефен вернул их отцу. Затем, что-то вспомнив, сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил два пакетика – покупки, которые, следуя какому-то безотчетному побуждению, он сделал в Лондоне. Один пакетик он дал отцу, а другой – Каролине.

– Что это?

– Ничего особенного, отец. Но я надеюсь, вам понравится. И тебе тоже, Кэрри. Я так давно вас обоих не видел, что мне захотелось привезти вам что-нибудь – в знак примирения.

Бертрам, подавляя дурное предчувствие, посмотрел на Стефена, потом на пакетик – так, точно он жег ему ладонь. Но Кэрри уже вскрыла свой и, ахнув от удовольствия и удивления, вынула из ватки старинную золотую брошь с аквамаринами.

– Ох, Стефен, какая прелесть! У меня давно не было такой чудесной вещицы.

Настоятель смотрел не отрывая глаз на брошь, которую Каролина тут же приколола к платью. Медленно, словно боясь увидеть что-то страшное, он принялся разворачивать свой подарок. Это был часослов, подлинник X века, почти бесспорно работы Винчестерской школы, самой оригинальной и изысканной во всем Средневековье, – вещь, о которой настоятель мечтал всю жизнь.

– Это… это же времен Каролингов… – заикаясь, пробормотал Бертрам и умолк, глядя на сына.

– Не смотрите на меня так, отец. – Стефен улыбнулся с легкой иронией, граничившей с горечью. – Уверяю вас, эту книгу я добыл самым честным путем.

– Ты… ты купил ее?

– Конечно. Я нашел ее у Добсона.

– Но… как же ты осилил такую покупку?

– Мне посчастливилось продать две картины на выставке.

– Милый мой мальчик… значит, кто-то купил твои картины? – Лицо настоятеля залил такой яркий румянец, что на него жалко было смотреть. В глазах его заблестела влага. Этот неожиданный успех, да еще на поприще искусства, которое всегда вызывало его неодобрение, пробудил в нем остатки гордости и доставил бесконечное удовольствие. Он несколько раз повторил, словно стараясь втолковать себе: – Значит, ты продал свои картины. – Затем, взглянув на подарок, добавил дрогнувшим голосом: – Я глубоко… глубоко тронут твоим вниманием.

Бертрам мог бы сказать и еще, но не сказал: он видел, что Стефену это неприятно. Однако, покончив с легким ужином, он не раз в течение этого вечера брал в руки маленькую книжечку и задумчиво, бережно перелистывал ее тонкие странички. Неужели все в конце концов обернется хорошо? Правда, Стефен уклонился далеко в сторону от того праведного пути, к которому его готовили. И сейчас трудно положиться на него, особенно если вспомнить ужасные рассказы Хьюберта о его беспутном образе жизни, вспомнить его своенравие и постыдное поведение во время войны. Но в нем должно быть что-то хорошее. По натуре он всегда был открытым и добрым, а теперь стал старше и обязан же