Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

Добрынин толкнул дверь.

Сейчас, замерев у стенной газеты и читая заметку на третьем столбце, Федор Гаврилович восклицал мысленно: «Ах прохвост! Ах негодяй! Счеты сводит! Газету использует! Ах негодяй…» Каждое замечание автора заметки он воспринимал лишь как новое подтверждение злопамятности и злонамеренности Добрынина. Федор Гаврилович пробегал глазами убористо напечатанные фиолетовые строчки, а в душе его шел примерно следующий возбужденный разговор: «Плохо на промывке? Еще бы — отчего же будет хорошо, если вам, товарищ Добрынин, не удалось непосредственно самому туда устроиться… Ослаблен контроль за содержанием паровозных котлов? Ну конечно, при Лихом был контроль, а при Тавровом его нет… Неудовлетворительно ремонтируются паровозы перед отправкой в запас? А как же — Соболя участок. Разве можно написать заметку о ремонте и не лягнуть лишний раз Соболя!..»

Статья заканчивалась дерзкими, хотя и стереотипными словами: «Куда смотрит руководство депо?!»

«Это уж не демократия, а черт знает что! — возмущался Тавровый. — А все Лихой! Он распустил. Его наследство». Федор Гаврилович расстроился еще сильнее, когда на ум пришли другие неприятности и треволнения последних дней.

Да, Крутоярск-второй пока мало походил на ту счастливую обетованную землю, которая владела воображением Федора Гавриловича, когда он столь изобретательно и упорно добивался поста начальника депо.

Куда ни кинь — всюду клин.

Переделка цехов — проблема. Строительный участок, открытый в Крутоярске-втором, вел работы в городе или за двадцать километров отсюда, на сооружении железнодорожной ветки, а у себя под носом, в депо — в то депо, ради которого и создавался этот самый строительный участок, — цедил людей горсточками. Строителям было не в пример выгоднее сооружать новое (гнать километры железнодорожного пути, класть стены домов), чем перекраивать старое, тыкаться в тесных углах, где на каждом шагу подкарауливает непредвиденное, не предусмотренное нарядом, — провозишься целый день, а работы на грош.

Оборудование — проблема. Не повернулась еще снабженческая машина. Тепловозы дали, а ремонтную базу хоть из воздуха создавай.

Материалы для реконструкции — проблема; все по той же причине — снабженцы не раскачались. Снабженцы слали знай в депо все, что слали прежде, до тепловозов. Склады ломились от запасов ненужного, а мученики реконструкции — Федор Гаврилович и его заместители, как погорельцы, побирались в городе у состоятельных дядюшек из других ведомств.

Финансы — проблема. Треть работников училась — кто уехал на курсы переподготовки, кто набирался опыта в старых тепловозных депо. Приходилось содержать людей сверх штата, оплачивать сверхурочные. И вообще финансовое положение депо было крайне запутанным и тяжелым. Как выкручивался в этих условиях главный бухгалтер Савич, на какие шел манипуляции, чтобы вовремя и полностью выдавать людям зарплату, Федор Гаврилович не знал и знать не хотел. Догадываясь лишь, что Савич совершает недозволенные манипуляции, он старался не вникать в эту опасную область и делал вид, что ничего не замечает и что по неосведомленности своей пребывает в убеждении: все финансовые вопросы решаются правильно. «Авось пронесет», — думал он, хотя временами у него тоскливо сосало под ложечкой. Впрочем, где-то в тайниках его души жила вера, что в случае чего главным ответчиком будет не он, человек в депо новый, в бухгалтерских делах не искушенный, а старый финансовый волк Савич.

Учет работы — проблема. Одни цехи закрывались, другие открывались, в третьих — переходный период. Неразбериха, неорганизованность. Честные рабочие роптали, зато рвачам и лодырям благодать: дутые наряды, приписки, среди дня — семечки, домино.

Словом, не депо принял Федор Гаврилович от Лихого, а сплошные проблемы. И тем горше было сознавать это, что ведь знал в общих чертах, каково в Крутоярске-втором, — не кем-нибудь, а заместителем начальника отделения по локомотивному хозяйству работал. Нет, понесло в самое пекло. «За что боролись, на то и напоролись», — мрачно шутил про себя Федор Гаврилович.

А тут еще, как назло, выяснилось, что отделение в Крутоярске не ликвидируется. Хромов (вот кому везет — до сих пор секретарем горкома!) ездил в Москву, отстоял.

И наконец — Овинский. Какие у него планы? Собирается уходить или нет? Что замышляет, какую каверзу подстраивает?

Через полмесяца отчетно-выборное партийное собрание. Это уж твердо. Кого же намерен райком вместо Овинского рекомендовать? Подобрали кандидатуру? А может быть, и не подбирали вовсе? Хитрит Ткачук или в самом деле некогда ему, руки пока до депо не доходят?

Кругом проблемы, кругом загадки. Моментами Федору Гавриловичу казалось, что живет он как в дыму, ощупью двигается — того и гляди, оступишься и полетишь в тартарары (вроде того как сегодня — едва не загудел в траншею, прямехонько на электрический кабель).

Закончив обход депо, Федор Гаврилович вернулся в свой кабинет. Здесь, в тишине и чистоте, среди вещей, расположенных в строгом, установленном самим хозяином кабинета порядке, среди стен, приятно пахнущих свежей побелкой, обитых на половину их высоты дорогими тиснеными обоями мягкого бежевого цвета — именно так, как хотелось Тавровому, — он почувствовал себя много лучше, чем в цехах. Опустившись за стол (пока еще прежний, лихошерстновский), Федор Гаврилович скользнул взглядом по телефонам, перенесенным теперь, как это и полагается во всяком приличном кабинете, на специальный столик сбоку, по другому столу, примыкающему к письменному, накрытому зеленым сукном, таким ослепительно новым, что боязно было дотронуться, по трем окнам, завешенным шелковыми, пропускающими свет портьерами кремового цвета. Глаза его подобрели. «Ничего, как-нибудь образуется, утрясется».

Вспомнилась одна маленькая радость: возле кресла на полу стоял саквояж, в который Антонина Леонтьевна положила утром свою стряпню. Хотя саквояж был закрыт, Федору Гавриловичу живо представилась подрумяненная верхняя корочка пирога и проглядывающая из-под нее голубовато-сизая, нежная кожица печеной рыбы.

«Перекушу немножко», — подумал он и поднялся было, чтобы пройти к двери и прихлопнуть ее на защелку, но в этот момент дверь приоткрылась и в ней показалась плечистая фигура мастера цеха топливной аппаратуры инженера Булатника.

— Можно, Федор Гаврилович?

Тавровый, досадливо морщась, кивнул.

Инженер прошел по кабинету несмелыми, неловкими шагами и остановился в отдалении от начальника депо, возле стола, накрытого зеленым сукном.

— Ну, что у вас? — нетерпеливо спросил Тавровый. Молчание Булатника, его медлительность и вся его робкая, потерянная фигура раздражали.

— Досок не хватило для верстаков… Железа листового… — выдавил мастер.

— А я что — склад?

Инженер не ответил. Помял в руках шапку, понурился.

Это был не первый разговор между ними. Недовольный состоянием дел в цехе топливной аппаратуры, Федор Гаврилович уже вызывал как-то к себе Булатника.

— Я спрашиваю, у меня что здесь — склад? — повторил Тавровый.

Булатник и на этот раз смолчал, только ниже наклонил большую вихрастую голову.

— Нет, это просто поразительно! — Тавровый всплеснул руками. — Почему у других мастеров есть и доски, и железо, и болты, и гайки, а у вас вечно ни черта