Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

– Знаешь, люди в затоне лежат. Там раки до сих пор живут…

– Да похуй вообще, – страх передают по всем каналам, – ты за долг обоснуй.

– Ну, приходи, побазарим. На Металлистов, у «Кристалла», завтра.

– Нет.

– Вы че, малолетки, не догоняете, вы нам тут все торчать ща будете.

– Другое место давай. Наши пацаны не знают.

– Это по твоим пацанячьим понятиям, ты знаешь, у взрослых понятия какие, ты мне за понятия сам обоснуй…

Шутов выдохнул шумно, Фил подался вперёд, но Кабанов и Метленко закрыли его собою. Шутов запахнулся в куртку, согрелся – не дрожал. Капитан молчал, отражая солнце в золотом зубе, и рука за спиною, как вальсирует, качается, она говорит в ухо мне – у него нож за спиною, и видел Фил – ножны на поясе, и они пусты. Да. Теперь, вот теперь мечта сбудется. Не везёт в любви – в смерти повезёт точно. Все идёт к этому.

– Ты тише ты, не быкуй. Мы те не должны, мы у тя не брали.

– Ты брал.

– Я у тя ничё не брал, – Шутов наклонился, набычился, – у нас пацан один…

– Да я твоих пацанов в рот всех ебал, ты…

А вот теперь беды не миновать. Ни по каким понятиям. Кто кого куда сказал – за это смерть, потому что нельзя иначе. Кино и газеты ничего не знают, Филу не говорили этого, но я знаю, с воздухом вдохнул. За это – смерть.

– Короче. Завтра на Песчаном, на поле там, в восемь.

Он ловит чётки, Фил вижу, как ловит чётки он, разворачивается, и молча все за ним, и Капитан стоит и молчит. Окликнул – зассал. Молчит.

Подумаешь – забили стрелку. Эка невидаль, в третьей тоже забивали, и здесь, везде – Ваня Васе после шестого урока, потолкались по полу, по асфальту, поставили ссадин. Это – стрелка. Иногда Ваня приводит друзей, двух, трех, пятерых, Вася не приходит и проигрывает. Васю за это затравят или нет, это случайно, все – лишь повод, для мучения повод лишь.

Не так, всё не так. Фил никогда не видел, чтобы Шутова трясло, тот совладал с собой на этот раз, да не сразу. Шутов выбрал удачное место – там футбольное поле, похожее на пустырь, нечто среднее, с одной стороны гаражи, с другой – две девятиэтажки и улица с третьей, и от четвёртой метров триста до реки. Всё хорошо видно. И Фил поднял голову – он услышал, он послушал меня. Я улыбнусь – Шутову страшно, а мне нет. Я пойду туда, я хочу пойти на смерть. Ты отняла у меня самое дорогое. Мне жить незачем.

Капитан и остальные на следующей перемене ещё приходили, шарили по школе, искали Кузнецова, Татарчуков, Шутов и Метленко помогали им, но тогда они никого не нашли. И не могли. Фил знал, что они придут, и нашёл его раньше. Это чутье затравленного зверя, моё чутьё, и пусть теперь, одетый в волчью шкуру, я всё равно знаю и никогда не перестану знать. Они не там ищут, а он – там, потому что я там есть, я знаю, чего-чего, а прятаться я научился. И хочу его спасать, и не хочу, но дожить бы до боя, только бы. Так должно, но так страшно. Громким шепотом, как в театре. Твоём театре, тьфу.

– Слышь, ты. – Я-то слышу, как хрустнул его позвоночник между шеей и грудью на плавнике, он не тяжелый, Кузнецов этот, из него вытрясли душу.

– А тебе-то я фто фделал, или ты ф ними теперь, фабыл, как тебя пиздили?

– Будешь вякать – сделаешь. – Фил вытолкнул его из-под лестницы через короткий коридор в туалет, и задёрнул за собой дверь – взял вещи из гардероба, И чтобы я тебя, блядь, уёбок, здесь не видел, ни сегодня, ни завтра. Понял? Увижу – сам цыганам отдам.

Шепелявый теперь и опухший, он дёрнулся из-под руки, выскользнул в коридор, голову наклонив, и не заходил в гардероб – я вижу в окно, как он убегает, не забрав вещей, с одним портфелем. Как лента алая губы твои, ты целовала меня, и нет его, но я, меня, мною, вот почему я выжил, поцеловала меня ты чтобы. Но сказка ли не бывает чудес на свете, действие эликсира кончится, я смертным буду, и буду мёртв, что было спасать его после утопления, инки верят, что только утопленник никогда не воскреснет. И он, я не воскреснет, и ты целовала меня, я плохой, не отдал бы твой поцелуй ему. Умри ты сегодня, а я завтра. Но я не заслужил этого поцелуя. Снова сплюнуть, забыть, забвение, Лета, оставь меня, оставь, дай умереть и не быть. Твой поцелуй помню я, и отпуститься невозможно, я принайтован, привязан. Я всё понял, я принял должное, я сам прошу, отпусти его.

– Фил, – Шутов хлопает по плечу, – ты чё завис, в натуре. Звонок уже.

– Да, завис. Пошли.

После уроков никто за гаражи не шёл – между четвёртым и пятым зашли в мужской туалет, выгнали оттуда мелких и закрыли дверь. Кавелина и Вишневская тоже пришли, обе закурили.

– Короче, так. Я сёдня с пацанами побазарю с двухсотой и так с района. Кабан, у тебя ж брательник на Зимнем живёт, пусть тоже приходит.

– Я-то приведу.

– Бля, а делать-то, в натуре, чё надо?

Метленко, Метленко. Сколько алгебру у меня ни списывай, а ума как у пима. Шутов закурил, и я закурю тоже. Ты не увидишь меня.

– Биться, бля, Киря. Надо, кароч, чтоб человек двадцать хоть было.

– Так наши все, – Кабанов, – из бэшек ещё мож кто.

– Короче. Там был кто-нибудь?

– Да, да, да…

– Фил, ты был?

– Я там живу напротив.

– Заебись.

И кто-то снова:

– Брать-то чё с собой?

– Башку, бля, возьми.

– А если у него волына?

Все молчат. Дуань Цижуй положил чётки в карман и склонился над картой театра военных действий в прокуренной и тёмной гостиной клуба Аньфу:

– Фил, ты же там знаешь? Объясни давай.

Я подошёл к карте.

– Смотрите, пацаны. Вот поле, тут гаражи, тут дорога. Местпром – там, они придут с той стороны, мы стоим ближе к гаражам. Если что, через гаражи на Зимний или к остановке, наверх.

Все кивают, Фил сам себе тоже. Поведёшь ли ты меня между этих гаражей, через кусты и острый снег и грязь под ним?

– Так, все поняли, в натуре?

– Не, а где там на Зимний-то за гаражами проход?

– Метленко, ты ща у меня