Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

– Варфу проехали. Скоро приедем уже. Блин, там аптека-то есть где-то?

Варфоломеевская, и ты уже позади. Медленно, не шевеля ногою, поднимаюсь и сяду ровно. Вот Мересьевский дом, где музей, трамвай берёт влево, и мост, и за ним кольцо, и снова налево… Посмотрите налево, уважаемые экскурсанты, ой, то есть направо – на углу Зоологической, близ южного берега озера цветочный магазин, где работал Филипп Дмитриевский. И ещё буду, лето скоро. Если доживу, но это вряд ли. Как же больно.

На той стороне Каменки, вплотную к горам, на длинном подоле, языке Пасынковой горки, за Английской площадью, короткий Шталмейстерский переулок упирается в крутой склон. А дом номер 5, уважаемые экскурсанты, в стиле модерн, пятиэтажный доходный дом построен в 1912 году поляком Войцеховским по образцу одного из зданий в Лодзи, где он родился. Тут на первом этаже размещался ресторан, теперь здесь магазин. Обратите внимание, кстати, на рельеф над входом – мужская фигура между двумя женскими, молодой и старой. Это на самом деле вольная достаточно репродукция картины Яцека Мальчевского «Польский Гамлет», которая была написана в 1903 году и сейчас хранится в Национальном музее в Варшаве. Эти фигуры символизируют собой Польшу на её историческом перепутье…

Там шикарный обувной магазин теперь, светится ночной, перед темнотою свет жёлтый, как город весь, сине-жёлтый, но мы не пойдём туда, а нырнём в соседнюю дверь, деревянную, она обшарпанная и очень старая, и какая-то табличка перед нею закрашена на много раз. Видно только твёрдый знак.

В узком оранжево-тёмном коридоре заплёванная затхлая высокая лестница под бесконечно высокий потолок, к площадке и стрельчатому окну, за которым жёлтый в синем небе фонарь. Как в фильмах про бандитов, Питер, старый и кислый подъезд с опавшей лепниной и двустворчатыми дверьми, где много звонков, но здесь не Питер, ничего высокого. Пьяный дом.

На четвёртом этаже Кавелина открыла дверь направо, и там что-то вроде прихожей, там светлей и суше, и ещё затхлей запах, Фил точно был в каком-то фильме, и три двери, нам прямо. Квартира 16. Да, ты не можешь видеть этого. Ты выросла в конструктивистском доме на советских музыкальных фильмах, тупых и пошлых, ты как вся Трайгородская сторона, а это старше, самый центр ещё более высоких страт. На всякую хитрую жопу найдётся хуй с резьбой. Это место – только для меня, моё происхождение благороднее твоего, не забывай. Но ты не видишь.

Семёнов открыл дверь. Тихий, печальный лампасный гопник.

– Здорово, заходите. Трое?

– Ну да. Кто ещё здесь?

Прихожая высока, узка и длинна, пахнет жжёной пылью и спитостью, псиной, но сухой, как будто смерть вспотела здесь и ушла, испугавшись, но это давно было.

– Оля на кухне там с бутерами возится. Вано и Дезодорант в магаз пошли. Чё там, в натуре, совсем пиздец?

– Ну, видимо. – Кавелина вытащила пачку и посадила Фила на полку с обувью, он откинулся назад, уткнулся головою в кучу одежды, над ним висящей, пыльно и тепло.

– Фила порезали, прикинь. У тя аптечка-то есть?

– Бать, у тебя аптечка где?

Из темнушки – или там была, может, комната – хрипело невнятно что-то, Семёнов разобрал, а Фил нет. Да и чёрт с ним. От ножа бы избавиться и от подштанников. Я не избегу позора, но попробую. Джинса затвердела, как от извёстки, и шуршит прикольно. Жалко, такая облачность, и ты меня не видишь, я за тебя пошёл туда и был ранен, я не могу, чтобы ты перевязала раны мои, омыла их, но и не надо, это твоя вина, что я здесь, и пусть это был мой нож, всё знаешь ты, но она пожалела бы его, и ничего бы не говорила. Она бы не смеялась, почему это будешь не ты? Фил знал ответ – потому что в третьей школе этого быть не могло бы, потому что вместе быть они не могли бы, потому что он неудачник. Вот почему.

– У тебя ванна где? Я хоть ногу промою.

– Во, Фил, в эту дверь. Свет внутри там.

Надо избавиться от подштанников и ножа. Рану промыть – хер с ним, все равно умру. Джинса хрустит. Из-за сырой двери в нос запах плесени и холодной воды, и отсыревшей паутины. Там тесно, но высоко, потолок сгнил, видно перекрытия, гнилые брёвна, паутина клоками, известка клоками, рухнет вот-вот. Фил снял джинсы, подштанники, шарф. Всё в крови. Вот чёртов нож, да, это именно он. Отложил в сторону. Нож замотал в шарф и подштанники. Запнул под ванну.

Посмотри на мою рану, может, из щели на гнилом потолке, я сам промою её. Неглубоко, полсантиметра, длинна, и больно. Раздвину края – вот, вижу красное дно, как бифштекс с кровью, красный сок. Ледяная вода из ржавой лейки душа тонкою струёй, впивается в мясо ножом разделка на мясо, вот так порежут меня на мясо я помню как ты касалась воды ступнёю своей и та обращалась в кипяток, теперь вода ледяная и горяча как кипяток, как кипящее масло, шипит вода и я с нею, только бы не заорать в голос. И струя красная, красная, и не прекращается. Валики, и ластовица, и волосы, и запах твой, сплелось всё на дне моей раны, глубоко во мне, и теперь я выполаскиваю все это оттуда. Вот зачем я себя порезал. Ты глубоко во мне, под моею кожей. Уйди. Я принял решение, я больше не хочу.

Он вытащил нож и слегка разрезал ткань джинсов. Положил обратно. Теперь никто ничего не узнает.

Пока Фил был в ванной, вернулись Шутов с Дезодорантом. Все собрались в зале, длинном, и узком, и высоком, там обызвествленные стены, и прожжённый диван, и спитой воздух. Журнальный столик, на нём пиво, водка, хлеб с майонезом и какая-то ещё дрянь. Пепельница, все курят, и Дезодорант во главе стола.

– Максименко замели. И Кириллова этого, бэшника.

– О, Фил, здорово. Как сам-то?

– Да нормально. Ногу вот промыл.

– Кто тебя, бля, порезал-то?

– Не знаю.

– Не ссы, – Дезодорант протянул руку, – до свадьбы заживёт.

Семнов сидит в углу, курит:

– Пацаны, я ч-то не догоняю, хуле они на нас кинулись?

– Уёбки, бля, потому что. Если бы не Кабан со своей битой, мы бы ща все в «обезьяннике» сидели.

– А с цыганами-то че?

– Капитана взяли вроде. Про остальных не знаю.

– Не, Кабан ваще красавчик. Прям по икрам ему заехал.

Пришла Кавелина, принесла йод и бинты.

– Фил, давай перевяжем. Кровь идёт?

– Не сильно.

– Пацаны, мож, его в больничку?

– Ты сиди, бля, тупой. Ты