Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

Теперь я предал тебя, и назад нет дороги. Я сделал свой выбор, повернулся к ней спиною, слишком много против тебя сделал я, но всё, теперь всё, теперь всё. Теперь ходи с кем угодно, хоть под руку, хоть пешком под стол. Пятнадцать минут восьмого. Фил надел подштанники под джинсы, хоть и тепло, замотался старым шарфом, как набедренной повязкой. Ещё один повязал под ребра, где печень. Повертелся так и так – не стесняет движений. О, смерть смертью, но я дорого продам свою жизнь. На кухне выбрал нож, покороче и поострее, обернул лезвие марлей и заткнул под джинсы.

Дедушка стоял в прихожей, можно подумать – листал справочник телефонный, но провожал его на смерть.

– Я у товарища сегодня переночую.

– И с каких это пор у тебя товарищи появились? Мать знает?

– Знает.

– Ну, твоё дело. Уроки все сделал?

Но прошло то время, когда это что-то значило, и уж дед-то это знает точно. Я молчу. Он тоже молчит, смотрит, уходит в комнату.

– Ключи возьми.

На остановке ГСТ, у ржавого красного киоска, который сожгли года три как, где из чёрной бездны лопнувшего застеколья выползают на краску, кажется, ещё горячие чёрные языки. Там собиралась армия. Фил шёл дворами и следы путал, как медведь перед берлогою, в обход, через соседний квартал, мимо рынка, вдоль Передовой улицы, и боялся опоздать, сорок минут. Основные силы уже готовы были выступить в поход – пришёл Кабанов с братом и с охотничьим ножом, Метленко с бейсбольной битой и Семёнов с городошной, Максименко с ещё одним ножом, пара пацанов из бэшек, кто-то из девчонок с «черёмухой». Не было только Шутова.

– А Вано-то где?

– Мож, зассал?

– Я ща шёл, там черножопые на поле собираются…

– Да пацаны, ну их на хуй.

– А много?

– Да человек пятнадцать-то есть…

Был такой мультик, я помню – облака, белогривые лошадки. Кого-то они там ждали, прежде чем полететь, помню я. Ты как-то напевала эту песенку, давно, третий класс, ты шла из школы, не домой, в музыкалку, но я шёл за тобою и не шёл за тобою, я ненавидел тебя, но ничего не знал. Я предал тебя, вот и всё, не смотри на меня теперь и не тронь меня; Фил видел – вон идёт Шутов, с ним Магомедов, Кавелина, Вишневская, какой-то незнакомый пацан из старших и почему-то Морозов. Видно, все, способные носить оружие. Я пересчитал – четырнадцать человек. Это вместе со мной.

– Так, братва. Это Дезодорант.

– Здорово, пацаны. – Фил всмотрелся, тот дышит холодом и по очереди всем протягивает холодную жилистую руку, ему за двадцать, он силён, жилист. Дышит холодом. – Короче, так. Я выхожу, мы с ним базарим, все расходимся. Биту спрячь под куртку. Вот так.

– А на хера он её брал-то?

– Да это всё шляпа, бита твоя. Вы и так тут малолетки все.

– Слышь, Кабан, залупу не тяни.

– Да, вот он дело говорит. Мы ща шли по Песчаному. Их там взрослых человек пять, а так тоже малолетки все. Так, я иду, вы за мной. Девки сзади. Если что – девки, бегите. Капитана гасите первого, он торчок, не очень сильный.

И мы шли вдоль Песчаного к реке, к полю, и шумели; чукчи на берегах Орловой шли в бой под грохот бубнов, обтянутых человеческой кожей, но у нас были только наши голоса. Фил поднял глаза к небу – сплошная облачность, восемь октантов, ты не видишь меня. И на этом всё.

Их было больше двадцати, но почти все – и вправду малолетки, черномазые, все, как один, курят и говорят шепотками. Дезодорант и Капитан вышли на середину.

– Ну чё, бабки принесли?

– Ты подожди, падажди. Ты обоснуй за долг сначала.

– Вот он мне шесть штук торчит.

– С чего тебе он торчит? Ты у него брал деньги?

– Нет, – но голос Шутова тихий, река шумит и ветер, – не брал.

– Ну всё, уводи пацанов своих. Не твой район, Капитан, в натуре. Ты мне ща ещё за беспокойство торчать будешь.

– Шут, а чё ты разводилу-то привел? Ссышься сам? Давай бабки и пива мне ящик выставишь.

Шутов вышёл вперёд:

– А ты не описаешься?

– Ты хуле мелешь, черт?

– Ты за чёрта обоснуй, ты чё, если барыга, так всё можно, что ли?

Кто-то давил на Фила сзади. Все сбились в кучу. Да святится имя твое…

– Я тя ща здесь, бля, урою, бабки гони, петух!..

– Ты ща мне за петуха ответишь!

– Да хуле мне тебе отвечать, я с него спрашиваю.

– Да иди на хуй, сказали же тебе!

– Бля, всё…

И всё, он рванул вперёд, и все рванули. Капитан, и Шутов, и кто-то из их старшаков, Шутова, удар, под дых, удар, один упал, удар, Шутов лежит, малолетки пинают, сверкает нож. На меня один, ннна, в сопливый ебальник, бьёт в грудь, Фил упал, вскочил, сзади, повис на шее, ногой по яйцам, крючьями тянут почки через жопу, ногам мокро. Бежит Кабанов с битой, у Капитана нож.

– УДАРРР!!!

Бдыдыщ!

Капитан падает, подкошенный, орёт жутко, ноги на меня, я хватаю, и один падает, жилы вздулись на шее, мы катимся по песку, душим друг друга, нож, нож, руку высвободи, тебе конец, нечисть. Иерусалим наш, неверный. Вонь, ногам мокро, они пахнут псиной, пылью.

– Шухер, менты!

– Уходим!

– Беги!

– Фил, вставай, менты едут!

Метленко дёрнул Фила за воротник, я вскакиваю и ничего не вижу, все врассыпную, Семёнов лежит, цыгане лежат, Капитан и двое, все врассыпную, обернусь, ментам ехать ещё полквартала, метров триста, к гаражам, выдох, выдох, ноге мокро, за мной цыганёнок, Кавелина, Максименко, в гаражи.

Стигийское болото, топкое, плюх грязью.

– Сюда!

– Стоять, милиция!

– Всем стоять!

Я в гаражах, Кавелина, цыган убежал, но они далеко, голоса еле слышно. Кавелина, Фил схватил за капюшон.

– Саша, в кусты!

Втолкнул туда, в щель, и направо, к дворам. Бегут, по главной, вдоль бетонных, навстречу машина, фары им в лицо.

– Стоять!

Но это впереди нас. Кавелина молчала, Фил молчал. Все молчали, но нас могут обнаружить, так громко колотится сердце. И она молчит, сквозь облачность тихо, свете тихий. Теперь она уже никогда не придёт. Ну почему мне так не везёт, почему я остался жив? Почему ты даже смерти не дашь мне?

Назад идут, шаги тяжёлые. Кавелина достает мятую, мокрую зубочистку, чиркает зажигалкой.

– Фу, пронесло, кажется.

– Да уж. Наших-то не взяли никого?

– Не знаю.

– Тебе сигарету