В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Не университет, Иван Филиппович, а курсы открыть придется. И в первую очередь для эвакуированных.

Маслова сидела в сторонке у печки, слушала. Днем на улице встретился Червяков:

— Привыкаешь к новому месту? У нас, конечно, не то что в городе, а осмотришься — ничего, жить можно. Оглядись, может, с нами жить останешься.

— У меня в жизни своя дорога.

— Так, так… Нынче у нас заседание правления, заходи, послушаешь. С артельным хозяйством не знакома? Большое дело.

Слушая агронома, Маслова поразилась, насколько действительно сложно, велико и разнообразно это артельное хозяйство. Тут засеваются тысячи гектаров пшеницы и проса, суданки и подсолнуха, табака и овощей; разводятся овцы и куры, свиньи и кролики, строятся коровники, погреба и амбары, содержатся лошади и рабочие быки, имеется фруктовый сад и пасека. И всем этим хозяйством разумно и рачительно управляют вот эти бородатые деды и простые деревенские женщины.

Анна Степановна посматривала на агронома, худенького паренька, чем-то напоминающего ее Виктора. Агроном казался ей умным, начитанным человеком и все, что он говорил, представлялось непогрешимо истинным. Но после него выступали бригадиры и рядовые колхозники, критиковали его план, и она начинала верить им, находя, что правы во всем они, а не прав агроном.

Пасечник, хилый, кашляющий старик, нахмурив густые брови, сердито сетовал:

— Пчелам меду для подкормки не оставили, это же страшенное безобразие!

Бригадиры полеводческих бригад спорили о полях севооборота, о каких-то клетках за номерами 2 и 4, отводимых под посевы пшеницы и бахчи. Табаковод доказывал, что намечаемый под посадку табака участок земли не пригоден для этой цели.

— Там песок, там картошку самый раз сажать, а вы — табак.

Агроном вытирал носовым платком потный лоб, пил из кружки холодную воду и осипшим голосом возражал, спорил, кое с чем соглашался, торопливо делал записи в тетрадь.

Заседание кончилось к полуночи. Народ разошелся, в правлении задержалось несколько человек. Червяков сидел за столом в позе уставшего человека и, полузакрыв глаза, слушал бригадира первой бригады Якова Слепова, высокого нескладного парня, с непомерно длинной шеей, оглохшего от контузии в боях против белофиннов. Как все глухие, Яков говорил тихо, пытливо смотря на собеседника, опасаясь, что тот не поймет его.

Масловой не хотелось уходить с тепла на мороз, ей понравилось это деловое совещание людей, являющихся одновременно и хозяевами-распорядителями и работниками-исполнителями в своем обширном хозяйстве. Это совещание не походило на заседание фабкома или собрание актива работниц, и все же пахнуло чем-то родным, близким, будто после разлуки снова встретилась она в этой крестьянской избе со своими знакомыми.

Агроном встал, потянулся так, что хрустнули суставы, легкой походкой подошел к рупору репродуктора.

— Послушаем Москву.

Женщина низким контральто пела частушки, это было близко и знакомо. Маслова слушала, улыбаясь. Потом баритон запел о любви, о встречах в саду, и Масловой стало досадно: в такое ли время думать о своем личном счастьице, когда рушатся государства, гибнут народы, и вся земля стонет, кровоточит, полыхает в огне пожарищ.

— Завыл, — неодобрительно сказала ткачиха и поднялась, собираясь уходить. Но пение неожиданно закончилось, из репродуктора послышался знакомый голос диктора:

— Внимание, внимание! Слушайте сообщение Советского информбюро…

Диктор сделал паузу и раздельно сказал: — В последний час…

И в приподнятом тоне произнес знаменитую фразу, заставившую радостно дрогнуть миллионы русских сердец:

— Провал немецкого окружения и взятия Москвы.

В комнате наступила мгновенно тишина. Яков Слепов что-то хотел сказать, Червяков зашикал, замахал на него руками, глазами показал на репродуктор. Маслова как стояла с поднятыми руками, завязывая концы головного платка, так и застыла. Лучше самой чудесной музыки звучал хрипловатый, слегка надтреснутый голос диктора:

— …Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок…

Червяков впился глазами в репродуктор, его лицо отражало и волнение, и радость, и глубокую думу; агроном щурился, подмигивал, прищелкивал языком, не в силах сдержать рвущуюся наружу радость. Маслова не могла стоять, опустилась на стул, чувствуя, как гнетущая ее все эти дни тяжесть таяла, расплавлялась в горячем потоке радости.

«Вот оно, вот настоящее, чего мы так хотели и терпеливо ждали!»

Она смотрела на сидящих в комнате, высоко подняв голову.

«Я же говорила, не отдадут Москвы, не могут отдать! По-моему вышло!»

А диктор перечислял освобожденные нашими войсками города, называл цифры взятых в плен солдат и офицеров, количество захваченных немецких самолетов, танков, орудий…

Червяков согласно кивал головой, агроном прищелкивая пальцами, у Масловой по щекам медленно катились две слезинки, она не заметила их.

Диктор умолк. Еще мгновенье в комнате стояла тишина. Потом тишина прорвалась восторженными, бурными возгласами:

— Вот это победа! — закричал агроном и хлопнул кулаком по своей же ладони. — Москва! Ого, возьми-ка ее! — он радостно, громко рассмеялся.

— Попятился немец, — сказал Червяков. — Врешь, заставим пятиться!

— В бинокль московские улицы разглядывали, — не унимался агроном, — а теперь…

— А теперь — на-ка, выкуси! — выразительно произнес табаковод.

— Теперь немцу долго не выдержать, факт! — кричал агроном. — Два-три месяца — и войне конец.

— Больно прыток, — сдержанно возразил Червяков. — У него еще много силы, не скоро хребет сломаешь.

— Но победа, какая победа! — не слушал его агроном.

Возвращалась Маслова домой уже глубокой ночью. Высоко в небе, заливая землю молочным светом, стояла круглая луна. Было морозно и тихо. И эта тишина, и морозный чистый воздух, и разлитый вокруг мир и покой входили в душу, волновали, томительно щемили сердце. Хотелось встать на колени, припасть разгоряченным лбом к холодному снегу и от всего сердца поблагодарить воинов Красной Армии за их тяжелый ратный труд, за эти мир и тишину…

V

У мужчин заиндевели усы и брови, у женщин поседели выбившиеся из-под платков волосы. Никого не узнать. 12-летний подросток Мишка Звягинцев, отвозивший от машины на лошади мякину, походил на елочного деда-мороза. Пожилой задавальщик Иван Астахов, со своей широкой белой бородой и длинными ледяными сосульками на усах, вызывал в памяти сказочного водяного.

Было студено. Порою поземка взбивала на улицах снежные космы и завивала их белыми кудрями. Забраться бы в такую погоду на теплую лежанку да и задремать под глухое урчанье ветра. А люди пришли на широкий двор, взялись за вилы, начали работать. Одни сбрасывали со скирда тяжелые снопы, другие задавали их в приемный люк комбайна, третьи, черпая ведрами намолоченное зерно, относили его в амбар. Эти отгребали от машины солому, те убирали в сторону мякину.

Над многоголосым шумом, выкриками возчиков, смехом и шутками девушек властвовал ровный гул комбайнового мотора. Он работал