У смерти шесть причин - Саша Мельцер

– Вставай, – настойчиво и с непривычной серьезностью говорит он. – Юстаса нашли.

Сет четвертый

– Он жив? – Слова Бьерна вынуждают меня подскочить, и я осоловело оглядываюсь, пытаясь проснуться. В сумраке комнаты – за окном почти стемнело – друг выглядит мрачным и подавленным, а на его лице играют тени от начавшего мигать фонаря. Бьерн медленно качает головой и тяжело вздыхает. Так тяжело, что я понимаю его без слов, и руки сами по себе начинают дрожать.

Кое-как спускаюсь с кровати, не чувствуя под собой пола, но чудом делаю шаги. Бьерн следует за мной неотступно, словно боится, что я упаду, лишившись чувств, а он не успеет меня подхватить. Кровь шумит в ушах, пульс ускоряется до ста двадцати, кожу опаляет жар ужаса, а сердце колотится где-то в горле, будто вот-вот вырвется из грудной клетки. С каждым шагом я иду все быстрее, пока не перехожу на бег, и Бьерну тоже приходится ускориться. Он выше, ноги у него длиннее, и он почти опережает меня.

– Нам в другую сторону, – почти прикрикивает он, когда я пролетаю нужный поворот, и только тогда я осознаю, что не знаю, куда бегу. Просто вперед, будто Юстас сам ведет меня или зовет, но я ничего не слышу за душащей паникой и шумом крови.

Медленно разворачиваюсь. В «Норне» уже около пяти вечера, поэтому студентов в коридорах не так много. Кто-то лениво тянется после занятий, кто-то идет из библиотеки. Темно-зеленые пиджаки и жилеты в сочетании с белыми рубашками рябят перед глазами, от эмоций и резкой перегрузки я утыкаюсь в стену лбом и закрываю глаза. Пытаюсь выровнять дыхание, но срываюсь на жалкий всхлип. Ощущаю на плече тяжесть ладони Бьерна. Он крепко сжимает его, вынуждает отлипнуть от стены и привлекает к себе, обнимает и успокаивающе хлопает по спине.

– Соберись, и пойдем.

Мы петляем коридорами, спускаемся по винтовой лестнице на первый этаж. В академии непривычно темно и тихо, мы сворачиваем в безлюдный коридор, где только узкие окна редко пропускают лунный свет – им не хватает широты, чтобы осветить пространство полностью, поэтому мы довольствуемся тонкими яркими полосками. Здесь необъяснимо холодно, под рубашку забирается колючий мороз и вызывает мурашки, я ежусь и дрожу. Бьерн накидывает мне на плечи олимпийку – он без формы, в спортивных штанах и футболке. Как он не мерзнет? Его руки, покрытые татуировками, даже мурашками не покрываются, когда он отдает мне кофту. Не понимаю вообще, почему на них смотрю – наверное, чтобы не думать о том, что увижу в конце коридора.

Там много людей. Некоторые в полицейской форме, некоторые в белых халатах. Останавливаюсь, когда вижу черный мешок человеческого размера, лежащий на носилках, и бросаюсь к нему. Нора не успела приехать – и его везут в одиночестве, как сироту, пока никого из близких рядом нет. Кидаюсь, рвусь, но татуированные руки плотным кольцом обхватывают меня. Уши закладывает от крика, моего собственного, но хватка Бьерна не слабеет.

– Не надо тебе смотреть, – уверяет он негромко, но я его почти не слышу, продолжаю рваться. Колеса носилок мелко дребезжат по неровному каменному полу, ненадежный металл позвякивает, и черный мешок провозят мимо – Бьерн меня к нему так и не пускает. Только когда носилки скрываются за поворотом вместе с врачами, он ослабляет хватку.

Приваливаюсь к стене и по ней скатываюсь на пол. В брюках сажусь прямо на грязный кафель, наплевав на песок и зимнюю слякоть, которую уже разнесли ботинками медики и полицейские. Среди толпы улавливаю знакомое лицо – Эскиля, – и он смотрит на меня с жалостью, поэтому отворачиваюсь и утыкаюсь себе в колени. Бьерн стоит рядом некоторое время, а потом запрыгивает на узкий подоконник, где помещается только он один. Полицейские продолжают работу, и теперь я совсем не понимаю, зачем пришел сюда – проводить Юстаса мне не дали, так для чего тогда я здесь?

Рядом присаживается Эскиль – он брезгует опускаться на пол в брюках, поэтому удерживает себя на корточках.

– Нора не успела приехать, – зачем-то говорит он.

С глухой тоской в сердце, почти с отчаянием представляю эту светловолосую улыбающуюся женщину, которой сообщают о смерти сына. Кричала ли она? Плакала ли? Может, молча повесила трубку?

Не знаю, что ответить детективу, поэтому просто отрывисто и мелко киваю несколько раз. Эскиль сжимает мое плечо.

– Теперь, когда мы нашли его… – начинает он. – Мы заново опросим всех. И обязательно найдем убийцу.

Поднимаю на него влажные глаза, наспех вытирая их рукавом.

– Юстаса это не вернет, – голос такой сиплый, что я с трудом узнаю его.

– Думаешь, он бы не хотел, чтобы его убийцу наказали? – удивляется Эскиль.

– Он уже никогда не сможет сказать нам об этом.

Я с трудом поднимаюсь, ноги меня не держат. Они кажутся ватными, такими мягкими, что я оступаюсь на каждом шагу и едва ли не лечу вниз, но вовремя возвращаю баланс. Бьерн уже не один – рядом с ним стоит Сандре, растрепанный и всклокоченный, такой бледный, что веснушки яркими пятнами выступают на его лице. На нем нет и тени привычной улыбки, а в глазах отражается паника.

* * *

Похороны должны состояться через три дня, и все это время я живу в комнате у Сандре, потому что в своей не могу сомкнуть глаз. Как только закрываю их, мне сразу мерещится чье-то дыхание, шепотки и завывания ветра. Мне кажется, что за стенкой кто-то плачет, кто-то бьется, но в соседней комнате живут спокойные студенты-политологи, а с другой стороны соседей у нас и вовсе нет. Некому плакать, это играет больное, раздраконенное увиденным воображение.

Мы трясемся в душном микроавтобусе – руководство «Норне» выделило несколько минивэнов, на которых желающие студенты могли отправиться на кладбище Лёурентиус. Мы заняли один всей командой и никого не пустили больше. Эрлен тоже сидит с нами на дальних сиденьях, привалившись виском к стеклу, и нервно теребит в пальцах какой-то брелок. Я сминаю рукава черной рубашки – ни на чем не могу сосредоточиться. Какофония звуков за пределами автомобиля – клаксоны, метель, пешеходы, шум города – и беседа Сандре и Бьерна сбивают меня с мыслей, но оно и хорошо: размышления, лезущие в голову сейчас, мешают мне жить. Я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться, и Мадлен, точно видя мои попытки, сует мне наушник в ухо, в котором играет английский тяжелый рок. Под скрип электрогитары и мелодичное