Собрание сочинений. Том 7. 2010-2012 - Юрий Михайлович Поляков

а порошок передает американским хозяевам. И наступает час возмездия! Министр наномодернизации в Кремле демонстрирует Совбезу успехи своего ведомства: сначала на глазах у всех уменьшается, и отцы державы рассматривают его сквозь увеличительные стекла, словно татуировку на предплечье таракана. Затем Чумазус объявляет в наномикрофон, что сейчас вернется в естественное состояние, и съедает растолченный кусочек пилюли. На глазах Совбеза «аллерген русской истории» превращается в букашку, в мошку, в тлю, в микроб, в вирус, в стрептококк, в спирохету, исчезая навсегда…

В ЦРУ дело принимает совсем иной оборот. Получив от «Крепа» фиолетовый порошок и вознаградив агента, осторожные американцы сначала испытывают препарат на лабораторных крысах, которые вырастают до размеров саблезубого тигра, пожирают весь аналитический цвет Пентагона и, скрывшись в тоннелях метро, плодятся в немыслимом количестве. Теперь заокеанцам не до мирового господства, все силы нации брошены на борьбу со стремительно размножающимися тварями. Тысячи американских евреев с капиталами бегут в Россию, мы их принимаем как родных, особенно капиталы, встаем с колен, строго указываем Китаю его место, объединяем республики былого СССР в Империю добра, прихватив Босфор. И человечество благодарно затихает в наших надежных объятиях!

– А Стрюцкий? – спросил Кокотов, незаметно глянув на часы.

– Он страшно наказан за свою жадность. Взбешенные америкосы вызвали его в Вашингтон якобы для вручения ордена Пурпурного Сердца и сбросили в тоннель к ненасытным мутантам. Хр-р-рям! И конец. Предателей надо наказывать. Хотя бы в кино… Уф-ф!

– А Юля с Кириллом?

– Дайте передохнуть! Не могу же я все время за вас придумывать.

– Как это – за меня?

– А за кого же? Думаете, мне жалко, что вы смотрите на часы и томитесь? Обсмотритесь и обтомитесь! Но если вы такой озабоченный, почему вас не влекут раблезианские возможности нашего сюжета? Не узнаю Аннабель Ли!

– Что вы конкретно имеете в виду? – Автор «Сердца порока» обидчиво поджал губы.

– Ну, например… Помните, Черевков заезжает домой за бумагами и находит Юленьку в постели голенькой. Здесь возможен феерический эпизод. Подслеповатый муж не замечает, как по роскошному телу жены в области молочных возвышенностей или еще где-нибудь гуляет уменьшенный любовник… Ах, как я это сниму!

– Было у Свифта…

– Вы читали Свифта?! – изумился Жарынин.

– Представьте себе – да. И у меня это тоже было…

– Не понял!

Кокотов включил ноутбук, нашел нужную страницу и небрежно постучал ногтем по искомым строчкам. Игровод нацепил на нос китайчатые очки и углубился в текст. По мере того как он читал, складки на его лысине выразили сначала недоумение, потом интерес и наконец восторг. Режиссер поглядел на писодея влажными глазами и тихо спросил:

– Знаете, кто мы теперь?

– Кто? – боязливо уточнил Андрей Львович.

– Андрогиновые соавторы.

– Как это?

– Как две половинки. Такое в истории искусства встречается, но очень редко. Братья Гонкуры, Маркс и Энгельс, Станиславский и Немирович, братья Васильевы, Ильф и Петров, Жарынин и Кокотов. Идите же ко мне, андрогинище вы мой! Возможно, нам когда-нибудь поставят групповой памятник: мы с вами, обнявшись, смотрим вдаль…

С этими словами Дмитрий Антонович, как бы представляя будущий монумент, схватил Андрея Львовича за плечи и прижал к груди, остро пахнущей табаком, перцовкой и пряной закуской. Писодей почувствовал смущение, неловкость, раздражение – и вместе с тем умиление, почти нежность…

– Упс-с!.. – раздался удивленный вскрик.

В дверях стояла Наталья Павловна и смотрела на мужчин так, словно увидела в комнате Сильвестра Сталлоне и Бреда Питта, сплоченных страстью.

Глава 109

Нуворишское шоссе

– Вы неправильно поняли! – оправдывался Кокотов, поспевая за Обояровой, звонко шагавшей по коридору. – Знаете, творчество… это очень сближает… хотя и не в том смысле…

– О да, знаю, мой заплутавший рыцарь! Инь и ян. Не надо слов! Я приму вас таким, какой вы есть. Вам, Андрюша, надо было признаться мне с самого начала. Я бы что-нибудь придумала…

На ней, как и мечтал автор «Роковой взаимности», была куртка с мушкетерской пряжкой и ботфортики с серебряными шпорами. Вместо джинсов нешуточные бедра смело обтягивали гнедые лосины. Не хватало только шпаги на боку и хлыстика в руке.

– Мне не в чем признаваться! – застонал писодей, отгоняя странные мысли о хлыстике.

– Разумеется! Но ведь я же вам рассказала – и про Клер, и про Алсу. Любовь – это честность, Андрюша, – мягко упрекнула она. – Теперь я догадываюсь, что случилось с нами…

– Нет! Не в этом дело… Это недоразумение!

Под влиянием ипокренинской молвы, приписавшей ему могучую победу над Натальей Павловной, он и сам как-то незаметно проникся торжеством обладания, почти забыв о неудаче, точнее, оттеснив ее в плохо освещенный угол памяти. Как эта забывчивость уживалась с мечтой о совокупном реванше, смог бы, наверное, объяснить Юнг, но он давно умер. И вот теперь намеки бывшей пионерки на недавний провал больно ранили сердце писателя.

– Конечно, это недоразумение… – Утешая, она приобняла его.

– Я не такой… – прошептал Андрей Львович, осторожно положив руку туда, где заканчивалась куртка и начинались скользкие лосины.

– Вы еще лучше, мой спаситель!

Так, обнявшись, они вышли на улицу и столкнулись, как мечтал писодей, нос к носу с четой Меделянских. Увидев бывшего мужа с эффектной мушкетеркой, вероломная Вероника чуть не выронила из рук большой пакет от «Макс Мары». Изменщица замедлила шаг и, осунувшись лицом, смотрела на Кокотова с таким недоумением, словно прежде он был одноногим калекой, а теперь выступает в шоу «Звезды на льду» в паре с грудастой Семенович. Окинув Наталью Павловну разбирающим взглядом и окончательно подурнев от огорчения, она укоризненно прошла мимо. Меделянский, конечно, ничего этого не заметил, он лишь грустно кивнул собрату по перу и повлек дальше сумку, из которой торчал петушиный хвост зеленого лука. Несчастный змеевед, он принял гормональную агонию стареющего организма за возврат юных страстей, женился на молодой и теперь тихо изнемогал!

В красном «Крайслере» пахло кожей и нежными дамскими ароматами. Над приборной доской был укреплен миниатюрный складень ручной работы, на заднем сиденье валялось несколько глянцевых журналов.

– Ну, здравствуй, мой рыцарь! – включив зажигание, сказала Наталья Павловна и крепко поцеловала Кокотова в губы, поделившись вкусом дорогой помады. – Вы готовы к подвигам?

– К любым! – ответил он, чувствуя в кармане упаковку камасутрина форте.

– Тогда вперед!

Бывшая пионерка вела машину легко и красиво, по-мужски решительно и по-женски уступчиво, благо воскресное шоссе еще не заполнилось дачниками, прущими в Москву, как лосось на нерест. Только однажды она показала водителю длинномера, нагло влезшему в левый ряд, обидно выставленный средний палец. По дороге Обоярова рассказала о событиях последних дней. Лапузин, оказывается, страшно испугался Скурятина…

– Спасибо, спасибо, мой