Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Я никогда не забуду этой картины: костры, винтовки, составленные в пирамиды, и белые солдаты, неторопливо поглощавшие свой великолепный ужин, а в двадцати шагах от них ряды чернокожих беглецов с многочисленными детьми, которые, не отрывая глаз, провожали в рот каждый кусок. Ведь у беженцев не осталось никакой еды. То, что они взяли с собой, уходя в горы, было или израсходовано, или потеряно.

Я думаю, что дети так же, как и я, хорошо запомнили все, что ели солдаты: большие куски жаркого в белом соусе с горошком и морковью, жареную картошку, посыпанную яичным желтком, сыр, белый и черный хлеб, пудинг с изюмом и яблоки.

Наевшись, солдаты закурили, а потом развернули спальные мешки, забрались в них и заснули. Их сон охраняли часовые в шлемах, с автоматами в руках и подвешенными к поясу гранатами.

Это самоуверенное спокойствие кучки белых солдат больше, чем все самолеты и танки, продемонстрировало непоколебимую силу, на которую, как на глухую стену, натолкнулась волна восстания чернокожих.

На следующий день в деревню въехал автобус. В нем сидели два белых, один африканец в штатском и шесть черных охранников в форме цвета хаки, которая так хорошо была нам знакома.

«Ну вот они и вернулись», — подумал я с грустью.

Молодой африканец городского вида в темно-сером костюме был новым старостой, назначенным белыми. Скорее всего, он был горожанином и честолюбивые помыслы толкнули его на сотрудничество с белыми.

Один из белых приказал в рупор освободить лужайку перед домом и выйти туда всем, у кого есть паспорта.

Таких оказалось меньше двадцати. В числе их я показал свой паспорт, и нам было велено отойти в сторону.

Потом белый встал перед толпой человек в двести, у которых не было документов, и сказал в рупор:

— Вы сожгли свои паспорта и ушли оттуда, где вам положено быть. Следовательно, вы виновны в умышленном нарушении закона о безопасности государства и приговариваетесь к пятнадцати ударам плетью и трем годам каторги. Тому, кто поможет установить личности обвиняемых, срок будет сокращен до шести месяцев. Те же, кто укажет на лиц, находившихся с повстанцами в горах, будут отпущены. Теперь стройтесь в колонну по трое вон там, у деревьев. Каждый получит по пятнадцать ударов плетью.

Трое охранников с длинными кожаными плетьми вышли вперед, и толпа покорно двинулась за ними.

Полтора часа, сменяя друг друга, охранники пороли осужденных, а белые, прислонившись к автобусу, наблюдали за тем, как один за другим от колонны отделялись люди, снимали с себя рубашки и подставляли спину под удары плети. Женщины и дети, не шевелясь, смотрели на иссеченные плетьми спины мужей и отцов, а позади них все в том же огороженном квадрате спокойно завтракали солдаты.

Я не знаю, что испытывали дети, видя, как секут их отцов. Говорят, что дети все переносят легче, чем взрослые, и ко всему быстрее привыкают. Но я не верю этому. Разве легко ребенку видеть, как истязают плетью его отца, разве ему не кажется, что плеть впивается в его собственное тело?

У меня сжимается сердце, когда я думаю о детях из бесчисленных деревень, разбросанных по всей стране, которые видели, как самый дорогой им человек, который был для них непререкаемым авторитетом, надежной защитой и мудрым наставником в жизни, подставляет спину под удары плети.

Прошли годы, они стали взрослыми, но эти детские впечатления живы в них до сих пор. Я иногда думаю, не потому ли так тихо и спокойно сейчас в ЮАР, не потому ли не слышно голоса миллионов молодых африканцев, что, видя в детстве, как секли их отцов, они сломились физически и духовно.

После того как процедура порки была окончена, четверо солдат увели длинную колонну людей в горы. Они удалялись по песчаной дороге, выстроенные по двое, а затем исчезли между горными хребтами. Охранники тем временем сдерживали женщин и детей.

Затем нам объявили, что каждый должен отправиться в свою деревню. До четырех часов разрешено свободное передвижение. Тот, кто за один день не сможет добраться до своего дома, должен переночевать в другой деревне, но прийти туда не позднее четырех. Те, кого обнаружат в горах позже этого часа, будут расстреляны.

Для меня скитания закончились в тот же день, но многие мои соплеменники еще три дня сновали из конца в конец Пондоленда, возвращаясь домой. Толпы людей торопливо спешили по горным тропам, с испугом вглядываясь в небо. А после четырех часов с каждым днем все меньше слышалось пулеметных очередей.

По всем дорогам двигались колонны арестованных, сопровождаемые солдатами или полицейскими. В деревнях и поселках было запрещено собираться большими группами, а те, кто нарушал этот приказ, преследовались по закону. Старосты получили право изгонять из деревни жителей, которые им не повиновались или не выказывали должного почтения.

И так продолжалось долгие годы. Угнетение африканского населения не ослабевало. Правда, на дорогах стало меньше солдат и полицейских, белые снова ездили через Пондоленд, направляясь из Капской провинции в Наталь, Однако это означало всего лишь, что старосты получили еще больше охранников, а Особый отдел расставил повсюду шпионов и доносчиков.

Но самым вопиющим была та ложь, которую правители Претории распространяли о восстании в Пондоленде. Они заявили:

«Агенты коммунистов из-за границы прибыли на подводных лодках и высадились на берегу ЮАР с целью подстрекательства черного населения против официальных властей. Полиция предприняла попытку арестовать их, но им удалось убежать и скрыться на своих подводных лодках».

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

ГЛАВА XXI

У меня забилось сердце, когда вдалеке я увидел холмы, среди которых стояла наша хижина. На склонах виднелись остатки сгоревших и разрушенных жилищ. В глиняных стенах уцелевших домов зияли большие дыры.

С щемящим чувством тревоги я подумал: неужели и здесь прошли изрыгающие огонь и свинец танки?

Наша хижина не пострадала, На ней не было следов от выстрелов. Со всех сторон мне навстречу бросились люди. Их тревожные, полные сострадания взгляды должны были насторожить меня. Но я не видел ничего, кроме открытой зеленой двери нашей хижины, и, не останавливаясь ни с кем из соседей, бросился к ней.

В хижине было так темно, что сначала я никого в ней не различил, только услышал радостный