Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— Он мертв.

— Молчать! — завопил судья, когда толпа вновь загудела.

Судья был бледен. Вдруг он вскочил на ноги и сказал:

— Обвиняемый утвердительно ответил на мой вопрос. Мы видели, как он кивнул головой. — Затем торопливо добавил: — Мы отметим в протоколе, что Джон Тугела подчинился властям.

Он сделал пометку в своих бумагах и сказал:

— Об этом будет объявлено во всех деревнях и поселках.

— Нет! — закричала мама, гневно глядя на судью.

Хромая, она с трудом вышла вперед.

— Это неправда. Джон Тугела не подчинился.

— Пошла прочь! — взревел судья. — Ты не имеешь права говорить, пока тебя не спросят.

К маме подбежал охранник, но мама оттолкнула его палкой и, тяжело передвигая изуродованные ноги, подошла к отцу и воскликнула:

— Вопрос был задан, но Джон Тугела не успел ответить. Я отвечу за умершего мужа. Нет!

Охранники пытались схватить маму, но она отбивалась палкой. Рыдая, она кричала:

— Джон Тугела говорил: «Мы не подчинимся. Ни один смертный не смеет посягать на честь и свободу другого смертного. Благороден тот, кто уважает других, и это прекрасное качество человека зависит не от цвета его кожи, а от чистоты души и совести». Так говорил Джон Тугела, мой муж.

— Да, да, да! — закричала охваченная волнением толпа. — Говори, мама Пондо! Говори!

— Вот так ответил бы вам Джон Тугела, потому что он был честным, благородным человеком, он любил и оберегал свою семью и всем нам подавал достойный пример.

Мама боролась с охранниками. Она била их палкой и пинала ногами.

— Мы никогда не подчинимся людям, которые разрушают наши дома и секут плетью тех, кто думает не так, как они.

— О нет, мама Пондо, нет!

— Поэтому мы никогда не будем помогать людям, которые продают себя за деньги, не будем уважать их и подчиняться им.

— Нет!

Силы мамы слабели, но, заслонив отца телом, она продолжала отчаянно сопротивляться, и охранники никак не могли с ней справиться.

— Слушайте! — кричала она, и по ее лицу потоками лились слезы. — Слушайте! Слушайте, что говорит Джон Тугела.

У меня больно сжалось сердце, когда я услышал, как она запела.

— «Эта земля красивая и зеленая, — пела мама. — Кто ее любит?»

— Мы. О мы! — подхватила толпа.

— «На ней играют наши дети. На ней они взрослеют. Как мы любим эту зеленую землю!»

Один из охранников вырвал палку из маминых рук. Она повернулась к мертвому телу отца и обвила его руками. Охранники пытались оторвать ее от трупа, но она не выпускала его из объятий и пела с такой страстью, что у меня внутри все переворачивалось.

— Мы будем чтить Джона Тугелу.

— Да, мы будем его чтить, — вторила толпа.

— Он умер, как честный человек.

— О да, мы и наши дети будем чтить его.

Охранники били маму, один палкой, другой резиновой дубинкой. Я старался остановить их, но удары сыпались ей на голову, руки и тело, они падали и на отца. Прижавшись к нему, мать пела.

— Джон Тугела любил своих детей. Я боготворю его, моего супруга. Я чту его, чту его…

Судья, красный от ярости, завопил, размахивая руками:

— Пусть она замолчит. Уберите ее.

Голос мамы звучал все глуше. Уже трудно было разобрать слова. Я хватал охранников за руки, умолял остановиться. Но они продолжали избивать ее, пока она не упала на колени. И вот она уже распростерлась на земле, обхватив руками ноги отца. Ее голос был едва слышен и прерывист, она задыхалась, но продолжала петь.

Наконец можно было различить лишь хриплое дыхание, но губы мамы шевелились до тех пор, пока охранники, мокрые от пота, не отошли, а она, обхватив ноги мертвого отца, осталась недвижимо лежать на земле.

Даже в тот день я сумел подавить в себе ненависть к людям, совершившим все это. Шло время, и все меньше ненависти к ним оставалось во мне, хотя не так просто было с ней справиться.

Нет, сейчас я не испытываю к ним злобы. Любви тоже. Хотя я молю бога научить меня любить всех людей на свете.

Воспоминания жгут меня огнем. Я одинок и живу в страхе, не дорожа жизнью и не понимая окружающих.

Бывают моменты, когда мне кажется, что уже ничто не связывает меня с жизнью, а смерть представляется облегчением. Такие чувства владеют мной, когда я думаю о том, что люди живут в этом безрадостном мире как враги, они бьются друг о друга подобно камням в бурном потоке воды: маленькие оказываются разбитыми вдребезги или отброшенными в сторону, а крупные с бешеной скоростью несутся вперед.

Я жил, окутанный теплом семейной любви, но пронесся ураган и как легкую паутинку развеял счастье. В моей нынешней бесприютной тоскливой жизни меня согревают лишь воспоминания. Они кажутся прекрасным сном.

Я не хочу, чтобы во мне проснулась злоба. Я ненавижу это холодное жестокое чувство и хочу жить в своих светлых воспоминаниях и с ними умереть.

ГЛАВА XXII

Мне не дали похоронить родителей, и я даже не знаю, куда дели их тела. На следующий день после суда Мбеле принес мне письмо от судьи ван Хаарена, в котором было сказано, что я должен обратиться к своему епископу, чтобы он направил меня за пределы Пондоленда. Слова «за пределы Пондоленда» были подчеркнуты.

Я отрешенно думал: он хочет убрать меня отсюда, потому что мое присутствие будет напоминать окружающим о родителях.

Я стоял возле хижины и смотрел, как в деревне начинается день. Внизу, возле леса, горстку мужчин выгнали на принудительные работы. Неподалеку от меня старик чинил хижину, в огородах работали женщины и дети.

За нашей хижиной я заглянул в огород мамы. Канавки для дождевой воды уже поросли зеленой травой.

У подножья холма стояли три охранника. Четвертый направился вверх по горной дороге. Из дома выбежал Мбеле и что-то крикнул ему вслед. Охранник кивнул головой и поднял руку в знак согласия.

Над дверью хижины справа от дома Мбеле я увидел табличку «Биржа труда». Человек в темных брюках и белой рубашке вышел из дома старосты и скрылся за этой дверью. Пламя погасили, подумал я, и все вернулось на круги своя.

Я сорвал несколько стебельков проса, посеянного мамой, и засунул их между бумаг в портфеле. Чай, рис, винные ягоды, одеяла, старую одежду и ведро древесного угля, которые