В перспективе - Элизабет Джейн Говард

– Ну уж нет! Ты вся моя и не принадлежишь больше никому. Теперь тебе это кристально ясно?

Она на миг зажмурилась и повторила: «Я вся твоя» – так тихо, что он едва расслышал ее. Казалось, это самый торжественный момент ее жизни.

А потом его позвали, и он ушел. Она слышала, как он кричит в ответ какую-то жизнерадостную и несущественную ложь, и думала, что ей никогда не сравниться с его отважным присутствием духа.

* * *

Остаток дня, который закончился вечером у Леггаттов, вихрем вращался вокруг нее, скользил мимо, как длинный сон. Впоследствии ей вспоминалась только путаница – марево времени и людей, без ощущения времени или меры. Могла пройти и минута, и целая жизнь, но не казалась ни ее минутой, ни ее жизнью, как будто ее, заворожив, отделили от них.

Ей помнилось, что в какой-то момент она медленно спускалась по красивой лестнице – ступени были каменными и такими низенькими, что она, казалось, почти не спускается, – к целой толпе: только увидев его стоящим у окна, она поняла, что искала свою любовь, но, когда наконец пробралась к окну, он уже ушел…

Помнилась широкая травяная дорожка между бордюрами сладко пахнущих трав, запах вербены, растертой в пальцах, а дальше – лучезарное сияние бледных роз. В тот момент кто-то был с ней рядом, но в темноте ей казалось, что она почти одна…

Кто-то играл на фортепиано, и она, танцуя с ним, не знала, беседовали ли они и взглянули друг на друга хотя бы раз…

Ломтик лимона, плавающий в ее бокале с вином – цедра унизана серебром, ломтик увеличен стеклом бокала, который ей подал он…

Возникла мысль, что она невидима, что не издает ни звука – что ее чувства потеряны для него: она некий призрак, густая тень того, чем некогда была, и лишь он мог бы увидеть или коснуться ее, а без него ее не существует.

Часы пробили один раз – обособленная веха времени. «Поздно, – услышала она возгласы остальных, и потом: – А вот и шаль Тони… Где Тони?» Он взял шаль и укутал ее. Голос матери: «Какой у тебя усталый вид, лапочка моя». Теперь, когда на нее накинули шаль, ее увидели, и она вдруг страшно устала. Белый туман на лужайке, протестующий свет фар. Он усадил ее на заднее сиденье и сел рядом.

«Домой», – сказали остальные. Она уткнулась в него лицом и уснула, вцепившись пальцами в его рукав…

8

– Я забрал тебя из машины и отнес наверх, в твою постель. Когда я уложил тебя, ты открыла глаза, села и заявила: «Не оставляй меня, иначе я снова исчезну». Я пообещал вернуться, но тут вошла твоя мать, и я удалился.

– Что она подумала?

– Просто что ты перепила вина. Она не возражала.

– Я не перепила!

– Я-то знаю, но разумнее было согласиться с ней, и я вообще-то хотел заглянуть в твою комнату.

– Так ты вернулся?

Они ехали верхом по дороге в Бодиам; он ответил не сразу.

– Пытался разок, – наконец сказал он, – но твоя мать все еще хлопотала в коридорах, так что пришлось ретироваться.

– Да что же она там делала?

Он с любопытством взглянул на нее, затем отвел взгляд.

– Полагаю, присматривала за тобой.

Она нахмурилась.

– Можно подумать, я в самом деле была пьяна. Ужас! Я же знаю, что не была.

– Если бы была, то не выглядела бы сегодня утром так, как сейчас. Как твое самочувствие?

Она повернулась к нему, прислушалась к себе, но, вместо того чтобы ответить, сказала:

– Спасибо, что отнес меня.

– Я был этому только рад. Непременно пообещай, что твой вес не будет меняться ни в какую сторону.

– Уже пообещала – еще вчера.

Они пробирались вверх по склону и наискосок через обширное поле.

– Остерегайся кроличьих нор, – предупредила она. – Однажды я упала и крепко ушиблась из-за одной такой. Но это лучше, чем ехать по дороге.

– А можно держаться рядом с дорогой?

– Не до конца. Смотря как настроены местные фермеры. Правда, большинство не возражают – им известно, что я запираю ворота и ничего не топчу. Который час?

– Только что была половина двенадцатого.

– Всего-то? Неужели нам вправду достался целый день? Легко было этого добиться? – К завтраку она опоздала, и, когда сошла вниз, оказалось, что ее сомнительный план уже чудесным образом устроен.

– Нетрудно. К счастью, твой отец так заинтересовал меня вчера замком, что вся уловка сработала как часы. И вот мы здесь, на целый день.

– На целый день, – повторила она, и они улыбнулись друг другу.

Было ясно, обещал быть зной, и некоторое время они ехали молча. С вершины холма им открылись окрестности в дрожащем мареве, будто кто-то задержал их дыхание, сделал абсолютно неподвижным, подумала она. Пока они огибали рощицу, оттуда вылетели тучи мух. Он предупредил ее, прежде чем прихлопнуть слепня на крупе ее кобылы, но в остальном между ними сохранялось чуть напряженное молчание.

– К сожалению, через минуту начнется небольшой участок дороги, – сказала она, но он, не ответив, просто кивнул.

Когда они выехали в ворота и двинулись шагом по широкой травяной обочине, она стала расспрашивать о его школе верховой езды. Он нашел подходящие конюшни, ответил он, у Найтсбриджа – дешевые, но в плохом состоянии, требующие ремонта; понадобится время, чтобы привести их в порядок.

– Так ты остановил выбор на Лондоне?

Уловив легкое разочарование в ее голосе, он объяснил:

– В сущности, выбора в этом вопросе у меня не было. Ты настроена решительно против? Я смогу больше просить с клиентов за час, может, держать одну-двух собственных лошадей в платной конюшне. Это удобно сразу в нескольких отношениях.

Она вспомнила, как сказала ему «хоть куда», и подумала, что нет, конечно же, она не против.

– К тому же, – добавил он, почувствовав ее согласие, – если я еду в Бодиам, то и тебе придется приехать в Лондон.

– Как дорого людям обходится верховая езда в Лондоне?

– Пять шиллингов в час, иногда семь или шесть. Но для тебя, разумеется, тариф будет особым.

– Для меня?

– О, да, – серьезно подтвердил он. – Понимаешь, в Лондоне за верховую езду платить приходится всем.

– Но я думала, я буду помогать в школе!

– Милая! Такая серьезная и доверчивая… ты никогда не поймешь, как я обожаю дразнить тебя! Ну конечно, будешь. Но прежде мне понадобится поговорить с твоими родителями, чтобы они согласились доверить свою единственную дочь моей необузданной жизни.

– Ты… правда? Неужели ты?.. – Она была ошеломлена, лишилась дара речи от перспективы, так внезапно открывшейся перед ней, вся жизнь вспыхнула перед ней, словно солнце – ослепительное, настоящее