Репортаж из морга - Мишель Сапане

Подход некоторых заключается в абсолютном контроле всего: главное – накапливать информацию, даже если она бесполезна, потому что никогда не знаешь, как она может пригодиться потом.

Из-за такого подхода протоколы вскрытия пестрят выражением «этого нельзя исключать…». Этого видения я не разделяю.

Конечно, это позволяет ничего не упустить: с момента формирования нашей команды мы ни разу не были замечены в ошибках при сборе информации. Однако у метода есть и обратная сторона: жесткость, сложность, обилие лишней информации, длительность осмотра, и это не считая времени, проведенного за изучением фотографий. Да, наша цель – ничего не упустить, но пытаться контролировать все утопично.

И сегодня я собираюсь показать Шарлотт кое-что новое. Чего я хочу добиться? Того, чтобы она обрела независимость мысли и в случае необходимости имела возможность осознанно отклоняться от стандартного протокола.

– Шарлотт? Хотите услышать кое-что в духе Жан-Клода Ван Дамма? Be aware – будьте осознанны!

– Будьте осознанны?!

– Да, откройте свой разум… Чего вы ждете?

– Когда шеф наконец начнет вскрытие!

– Нет, я про тело. Чего вы ожидаете от вскрытия?

Повисает долгое молчание. Я поднимаю взгляд. За защитной маской Шарлотт выглядит озадаченной.

– Это первый вопрос, который стоит задать себе. Когда следователи рассказывают вам о происшествии, нужно еще до начала вскрытия представлять, что вы обнаружите. Повешенный? Я ожидаю, что странгуляционная борозда на шее будет иметь ту же ориентацию, что и петля веревки, иначе, возможно, жертву сначала задушили, а затем повесили. Утопленник? Я ожидаю, что КТ покажет пазухи, заполненные жидкостью, тяжелые легкие, воду в трахее, бронхах, желудке – иначе, возможно, его бросили в воду уже мертвым.

– И это всегда работает?

– Нет, но всегда помогает. Даже на месте преступления. Итак, Шарлотт, чего вы ожидаете?

– От мужчины с серьезной алкогольной интоксикацией, имевшего половой акт по обоюдному согласию?

Шарлотт размышляет две минуты. В это время я делаю разрез от лобка до подбородка. Не ответив на мой вопрос, она спешит выразить удивление:

– Вы начинаете не с прорезей спины? Так же всегда делают, когда смерть насильственная или подозрительная.

Шарлотт имеет в виду длинные глубокие разрезы кожи на туловище и конечностях, предназначенные для выявления глубоких гематом. Название «прорези спины» происходит от аналогии с маленькими или большими прорезями, которые в XVI веке делали в ткани, чтобы сквозь верхнюю одежду было видно рубашку или цветную подкладку.

– Вы правы, прорези необходимы для оценки насильственных травм. Но наводит ли вас что-нибудь сейчас на мысль, что это может быть наш случай?

– Нет, но они не всегда заметны на поверхности.

– Вы правы. Они могут присутствовать, но быть невидимыми. А что вам говорит контекст?

– Жандармы, похоже, не беспокоятся. Так что это может быть смерть от отравления каким-то веществом, которое увеличивает удовольствие, или даже смерть от передозировки, например алкоголя, почему бы и нет? Но и насилие мы не можем исключать, правда?

– Да, исключать насилие пока рано, но мы должны выбрать какую-нибудь позицию, чтобы организовать свою работу. Если учесть запах алкоголя, цианоз, жидкость, вытекшую изо рта и носа… Возможно, мы имеем дело с острой алкогольной интоксикацией. Так что пока я оставляю прорези на конец вскрытия и не буду делать их в начале.

– Их непросто делать, когда тело уже открыто.

– Да, так будет сложнее, но, если окажется, что прорези делать не нужно, мы сэкономим много времени. И проявим так к телу больше уважения…

Иногда нужно быть изобретательным, однако главный принцип в конечном счете всегда остается неизменным: суметь в конце вскрытия ответить на все вопросы о причине смерти и ее обстоятельствах с минимумом логики и здравого смысла.

Я отказываюсь от бистури в пользу патологоанатомической бритвы с большим лезвием и, начиная от предыдущего разреза, провожу ею прямо под грудными мышцами и жировой клетчаткой в области живота. Несколькими широкими движениями я обнажаю ребра и мышцы живота. Я готов к вскрытию полостей.

– Как быстро вы справились!

Действительно, работать 20-сантиметровым лезвием получается быстрее, если приноровиться. Я смотрю на часы: уложился в свое обычное время.

– А вы не рассекаете послойно?

– Нет, не сегодня. Я всегда могу вернуться к этому позже. Но пока что на поверхности ничего не видно, а в глубине нет ни синяков, ни переломов ребер.

Шарлотт замолкает и внимательно наблюдает. Я продолжаю длинный монолог и описываю ей свои движения. Снова беру короткое лезвие и рассекаю плоскость шеи послойно, стараясь не перерезать застойные мелкие сосуды, которые проходят через эту область. Обнажаются щитовидная железа, гортань и верхняя часть трахеи.

– Вы так странно режете – боковой поверхностью лезвия, а не острой частью.

– Да, это очень удобно, так оно не режет, за исключением самого кончика, а разделяет анатомические слои. Так можно отделить кожу от мышц или разделить две группы мышц. Здесь я разделил мышцы шеи и кожу, не повредив ни то ни другое. Я вас научу.

Несколько мгновений я созерцаю результат рассечения шеи: ни одна структура не повреждена. Видно две внутренние яремные вены, сонную артерию, шейные узлы, щитовидную железу. Ни капли крови, операционное поле идеально чистое.

Этим же лезвием я разрезаю реберные хрящи снизу вверх, затем осторожно ввожу лезвие между грудиной и ключицей слева и затем справа. Я вставляю один из двух крючков ранорасширителя между двумя хрящами, затем поднимаю лоскут, отворачиваю его вниз.