Времени нет - Рустем Халил

Мама надула пакет и принялась укладывать в него виноградные листья.

Новая волна сигаретного дыма атаковала мои ноздри, завесив собой картину виноградного поля. Я отпустил ее без сожаления. Добрые воспоминания возвращаются ко мне легко и иногда внезапно. Мой секрет прост. Когда ты счастлив, запоминай окружающие тебя мелочи: звуки, запахи, ощущения на кончиках пальцев. Затем, чтобы вернуть это, не нужно даже закрывать глаза.

Вместо голубого неба надо мной оказался белый потолок. Белая простыня к подбородку. Стопы покусывает шерстяное одеяло. Слева возвышается пустая стойка от капельницы. Никаких сомнений: я в больнице. Я поднял руки — на правой катетер. Ощупал голову — ни бинтов, ни ран. Согнулись колени — и они выстрелили судорогой. В горле чесалось, будто в трахее елозили чем-то чужеродным.

Источник дыма я разглядел не сразу — сначала это был просто неясный силуэт в ослепительном прямоугольнике открытого окна. Когда глаза привыкли, оказалось — это мальчишка залез на стул, оперся руками на подоконник и выдыхает дым в окно, но капризный ветер заносит его в комнату. Пардон, в палату.

Парень закашлялся. Погасил сигарету о наружный подоконник и театральным жестом выбросил окурок на улицу. Разогнал руками уже рассеянный дым и прыгнул с табурета на пол.

— Оставь щель, — попросил я.

Мальчишка вздрогнул и резко обернулся. Испуг на его лице быстро изменился к удивлению.

— Вот так! — он почти кричал. — Вы вышли из комы! Это же нужно!

Я показал ему большой палец.

— Если бы мой сосед по палате знал, что его сигарета способна на такое, одним журналом я бы не обошелся — пришлось бы отдать всю коллекцию, — продолжил малыш. — И долго вы были в коме?

— Говори тише, — попросил я. — И откуда человек, выйдя из комы, может знать, сколько находился в нем?

— Точно. Тогда давайте считать, — мальчишка уже совсем освоился. — Сейчас две тысячи тридцатый. Мы уже создали колонию на Марсе. Людям теперь дают не имена, а цифры, например, меня зовут Двадцать один, а фамилию Двенадцать. И сигареты теперь с витаминами — их назначают худым детям, чтобы набирали вес. Вот видите? — мальчик поднял полы рубашки, пощупал пальцем свои ребра, а потом сказал очень медленно, словно спрашивал иностранца: — Так что, в какой год вы впали в кому?

Я поверил — не в сигареты, конечно, а в две тысячи тридцатый. На миг, но поверил, — уж слишком убедителен был этот юный актер. А потом расхохотался, да так, как еще не хохотал, наверное, в этом году, и Двадцать один Двенадцать залился смехом вместе со мной. В коридоре хлопнула дверь, и мальчишка закрыл рот ладошкой, не в состоянии сдержать смех, но уши его и дальше танцевали джигу.

— Так какой сегодня день? — спросил я отдышавшись. — Но прошу тебя, на этот раз не придумывай.

Двадцать один кивнул и вытащил из заднего кармана телефон.

— Вот, — он показал мне экран телефона с датой и временем. — Чтобы не думали, что я снова придумал.

Итак, субботнее утро. Я помнил вечер вторника. Значит, в коме я находился чуть больше трех дней. Сначала начались галлюцинации у зеркала, а потом я, видимо, избавился от сознания. Интересно, кто меня нашел.

Я попробовал сесть. Теперь заболели мышцы спины, но в целом это оказалось гораздо легче, чем я ожидал. Мальчик помог поднять подушку и устроился на соседнюю кровать.

— И ты действительно поменял журнал на сигарету? — я наконец удобно уселся.

— У меня их два. У меня был повод для праздника. Да и чего не отдашь ради красоты момента? Теперь, когда буду вспоминать этот день, я смогу рассказать целую историю. «Утром вошла медсестра с еще одним результатом анализов. Он подтверждал, что я поправился. Потом я выменял у соседа свой музыкальный журнал на сигарету и нашел самое безопасное место — в палате коматозника. Но только я выкурил сигарету с каким-то фруктовым вкусом, как этот коматозник ожил». Видите, есть, что рассказать.

— Поздравляю с выздоровлением! Это был не фруктовый вкус, а виноградный.

— А, вот какой виноград по вкусу! Ну и гадость!

— Ты никогда не ел винограда?

— И, похоже, немного потерял.

Парень оперся на спинку кровати и вытащил ноги.

— Знал я одного такого мальчика, который тоже поздно отведал виноград, — мне тоже некуда было спешить.

Двадцать один Двенадцать сделал вид, что зевает.

— Надеюсь, эта история заканчивается тем, что мальчик вырос и стал музыкантом или маньяком, или миллионером. Особенно меня интересуют мальчики, становящиеся музыкантами. Только не какими-то там пианистами или скрипачами. Настоящими музыкантами, с гитарой или хотя бы барабанными палочками.

Я зевнул, только в отличие от него по-настоящему.

— Эдем, — поднял я ладонь в приветствии.

— Звучит красиво. Это профессия или брань? Если мат, то на каком языке, чтобы не обозвать иностранца настоящим Эдемом и не получить на орехи?

— Ты уже близок к этому. Это мое имя.

Мальчик заслонил уши ладонями.

— Обеспечиваю им безопасность перед следующим вопросом, — объяснил он. — Кто вы по национальности?

— Пьяница.

— Надеюсь, что нет. А я Орест по кличке Зуб.

Орест соскочил с кровати и протянул мне кулак. Я ударил по нему своим.

— Тоже звучит красиво.

— Зуб?

— Нет, при чем здесь Зуб? Орест.

Орест склонил голову, он пытался понять, шучу я или нет.

— Вы мне нравитесь, — заключил он. — Вы первый, кто не спросил, почему Зуб. Принести вам что-нибудь? У меня есть вода без газа. Наверное, за двадцать лет в коме вас замучила жажда.

Я кивнул, и Орест помчался за водой.

Итак, я был в больнице. В той же палате, где пришел в себя во вторник. На вешале у входа та же рубашка в клетку и брюки с потертым ремнем,