Оникромос - Павел Матушек

– Камень?

– Да, огромный белый валун. Казалось, будто он парит в нескольких сантиметрах над поверхностью земли, но потом я слез с лошади и обнаружил, что эта глыба покоится на гораздо меньшем камне, спрятанном в тени большего, и потому создается впечатление, будто она висит в воздухе. Она был идеально сбалансирована. Фон Браун тоже сошел с лошади, и мы вместе уставились на белый валун, как вдруг из-за него вышел невысокий плечистый мужчина, покрытый белыми татуировками. Я испугался и поднял оружие, но фон Браун оказался быстрее. Его револьвер грохнул, и наступила страшная тишина. Мужчина получил удар в грудь, упал на колени, удивленно посмотрел на нас, а потом его лицо превратилось в ужасающую маску. Он указал пальцем на фон Брауна и хмыкнул. Я думал, он задыхается от крови, но нет. Это было какое-то слово. Он повторил его снова и перевернулся на спину. Фон Браун замер, уставившись в пустоту, бельмо затянуло его глаза. Я хотел убежать, но на меня упала тень. Я поднял голову и увидел что-то в небе, вроде одинокое облако, но оно ничем не напоминало облако. Я никогда не видел ничего подобного. Не мог пошевелиться, тень завладела моими мыслями. Я чувствовал, что засыпаю. А проснулся здесь, в поместье моего отца. Почти пятьдесят лет спустя. О своих путешествиях я узнал из газет и книг. Австралия, Гренландия, Антарктида – я никогда не был там. Или был, но вообще этого не помню.

– Я не могу это написать.

– Не вы первый.

– О чем вы говорите?

– Вы не единственный, кто взял у меня интервью. Но их никогда не печатают. Не могут, потому что я все еще стою там. Перед белым камнем. В тени Ун-Ку.

Аворро

Многоколесник покачивался в мутных водах Главного канала у каменного причала. Транспорт у заминов, как правило вездеходный, рассчитанный на передвижение как по суше, так и в водной среде, и это авто не было исключением. Друсс и Хемель сидели, откинувшись в жестких креслах, и уплетали шашлычки из мяса фивара, купленные в уличной жаровне, одной из тех, что в большом количестве расположились на берегу канала, а Тенан наблюдал за ними с берега. Его вырост скорчился и свернулся, как испуганная гусеница птора. Друсс отер губы верхней частью кисти руки и улыбнулся Тенану.

– Ты еще не привык? – спросил он.

Эктоплазматический вырост задрожал.

– Ты шутишь, да? Ведь это отвратительно.

– Но удобнее, чем сидеть на еде, – заметил Хемель.

– Вы делаете это специально! – расстроился Тенан. – Вы же знаете, что я не могу на это смотреть!

– Ты преувеличиваешь, – возразил Друсс. – Мы просто голодны. Я же просил тебя пойти погулять.

– Я не могу бросить тебя сейчас… И вообще у нас есть на это время?

– На еду время есть всегда.

– Точно. Есть, – согласился Хемель.

Друсс часто задавался вопросом, как двум таким разным расам удалось создать сплоченное общество в Линвеногре. Это казалось совершенно невероятным. Судя по всему, у них было нечто общее, что позволяло не враждовать, а жить в согласии друг с другом и сотрудничать. Нечто, что формировало у них схожее отношение к миру и друг к другу. Друсс прожил здесь так долго, что у него развилось чутье, позволявшее видеть, что скрывала в себе отлаженная инфраструктура города, что стояло за политическими интригами и железным правлением всесильного Совета. Однако он уже давно потерял надежду когда-либо понять истинную природу этого постоянного присутствия, которое он воспринимал как нервную пульсацию сложной сети параноидальных зависимостей, маниакального соперничества, прочно вписанной в структуру Линвеногра.

Во всяком случае, так это виделось Друссу.

А как воспринимали это они?

Замины – это крепкие земноводные существа с довольно агрессивной природой и сильно развитым стадным инстинктом; при этом они отличные воины и умелые конструкторы. Основу их общества составляют группы самцов, численностью от десятка до нескольких десятков особей, объединенные вокруг одной самки в гарем, удовлетворяющий все ее потребности. Самок заминов практически невозможно встретить на улицах города. Когда в детстве Друсс и Басал шалили, мама часто пугала их гигантской водяной маткой заминов, грозя, что та придет и заберет их в свое логово, а потом сожрет одного за другим. Страшилка, как это часто бывает с детьми, действовала не дольше минуты. Друсс впервые увидел самку заминов, когда ему исполнилось двенадцать лет, и эта встреча едва не закончилась плачевно.

Пережевывая последний кусок, Друсс вдруг осознал, что это случилось недалеко от того места, где они теперь ели шашлыки. Он поднялся, закинул шпажку в воду и кинул взгляд в сторону порта – туда, где Главный канал соединялся с озером Леко.

– Что? – спросил Хемель, медленно и методично выковыривая шпажкой из зубов остатки мяса, словно специально еще больше раздражая Тенана.

– Видишь вон ту улочку? Ту маленькую. Параллельно проспекту Предетуса.

– Что с ней не так?

– Много лет назад, когда я был еще ребенком, я видел там водяную матку.

Хемель серьезно посмотрел на него.

– Я не могу говорить об этом.

– И не надо. Ты спросил, а я ответил.

– Да, я знаю, прости. Для нас это довольно тяжело. Они, они такие…

– Большие? – предположил Тенан, который обрел душевное равновесие, когда человек и замин закончили трапезу.

Хемель басовито буркнул и, окинув тяжелым взглядом перуса, закончил фразу:

– …прекрасные.

Друсс завороженно смотрел на них. В такие моменты он еще раз убеждался, что ощущение чуждости, въевшееся ему в кожу, когда он находился в их компании, никогда не исчезнет, потому что он и правда не сможет познать никого из них, даже если проживет в Линвеногре тысячу лет.

Друсс сел и вернулся в памяти к тому дню, когда двенадцатилетним мальчишкой возвращался из мастерской Менура. Вдруг затряслась мощеная улочка. Раздался мощный грохот, и стена одного из домов взорвалась кирпичами и облаком пыли. Взрыв опрокинул Друсса на мостовую. Он был ошеломлен и напуган. Он не знал, что происходит, и ему хотелось плакать. Встав на дрожащие ноги, он увидел нечто, выходящее из облака пыли.

Этот образ навсегда врезался ему в память.

Существо напоминало замина, но было огромным, как дом, чудовищным, мокрым. Гора мышц, обтянутая дряблой, обвисшей кожей и увенчанная конической головой, растущей прямо из туловища, без шеи. Чудище выпрямилось, устремило над крышами домов взгляд своих огромных, как прожекторы, глаз, открыло необъятную пасть и рыкнуло. Друсс потерял слух. Он слышал только тихий писк. Больше ничего.

В этой пищащей тишине он ощутил тепло горячей мочи, стекающей по ногам,