Элохим - Эл М Коронон

– То, что дозволено вам, не дозволено нам, людям! Не так ли?

– Так. Но Бог все же допускает кровосмешение в двух крайне исключительных случаях.

– В каких?

– Ну, тебе уже известен один из них. Рождение народа. Кровосмешение – начало начал. Начало народа. Начало новой жизни. Оно врывается в жизнь как ураган. Сметает все на своем пути и открывает простор для новой жизни.

– А другой?

Сама-Эл ответил не сразу. Он отвел от Элохима взгляд и шагнул к выходу из шатра. В то же мгновенье Элохим почувствовал прилив сил в руках. Во сне ему даже показалось, что он проснулся.

– Другой случай – это рождение Мессии, – наконец сказал Сама-Эл.

– Мессии!? – горько усмехнулся Элохим. – Нет Мессии! Мессия – обман. Наивная мечта обездоленных людей. Надежда на лучшее будущее.

– Мессия – Сын Давидов. Сын Эл Элйона. Сын Элохима. Мессия – это твой сын.

– У меня нет сына. У меня родилась дочь!

– И сын твоей дочери, дочери Давидовой и Аароновой.

– Нет! – в ужасе закричал Элохим и попытался вскочить на ноги. Но сумел шевельнуть лишь головой. Тело не откликнулось. Краем глаза Сама-Эл следил за ним.

– Понимаю тебя, Элохим. Гадко ощущать себя Иродом. Но успокойся. Ты не Ирод. Одна и та же вещь может показаться в одном случае самой низкой мерзостью, а в другом – наивысшей чистотой. А что есть на самом деле – известно одному Богу. Ты всю жизнь мечтал о вечной любви. Она в принципе невозможна среди смертных. Но возможен миг вечной любви. Соломпсио назвала этот миг «наивысшим возможным на этой земле наслаждением».

– Соломпсио?! – тяжко вздохнул Элохим.

– Да, Соломпсио! Она была необыкновенна, заслуживала, как никто в мире, миг вечной любви. Но ей не повезло, взамен она испытала только насилие и боль.

Красивая улыбка на лице Сама-Эла стала грустной. Одна слезинка покатилась по щеке и застыла у края губ, оставив на щеке глубокий, как шрам, след.

– Так ее жаль, что даже прошибло слезу, – сказал виновато Сама-Эл. – Так вот. Бог допускает кровосмешение, если оно оправдано своей значительностью и, если его последствия ясно осознаны теми, кто вовлечен в него.

– Очевидно, за кровосмешение приходится дорого расплачиваться, – сказал Элохим.

– Ты догадлив, Элохим. Очень дорого. И особенно за кровосмешение с дочкой. Тут надо платить по самой высшей цене, как говорила Соломпсио.

– Жизнью!?

– Верно. Дешевле не получится испытать миг вечной любви.

– Но почему Мессия должен родиться в кровосмешении?

– Потому что Он может быть зачат только в вечной любви. Ибо Мессия и есть Вечная Любовь, прорвавшаяся в жизнь смертных людей. Но с другой стороны, мыслимо ли, чтобы Мессия родился так, как рождаются простые смертные, от смертного отца и смертной матери?

– Иного рождения я не знаю.

– Верно. Стало быть, мыслимо. Но Мессия не простой смертный. Он Великий Царь Иудеев и Высший Священник Эл Элйона. Не дозволено никому чужому считать себя отцом Мессии. Немыслимо, чтобы Сын Давида родился от другого мужчины. Он может родиться только в кровосмешении между отцом и дочерью. Тогда и по крови, и по плоти, отец и сын станут близкими настолько, насколько это возможно на земле. И в то же время ни отец не будет отцом в обычном человеческом смысле, ни сын – сыном. И это единственная естественная возможность рождения Спасителя от простых смертных. Другой возможности просто нет. Надеюсь, я выражаюсь ясно.

– Да, предельно ясно, – ответил Элохим. – Но этому никогда не бывать.

– Решать тебе, – сказал Сама-Эл с просветленной улыбкой на лице, – но никогда не говори «никогда».

Он отвернулся от Элохима и приподнял занавес над входом. Яркие лучи восходящего солнца разом хлынули в шатер. Мгновенно Элохиму вернулось ощущение собственного тела. Необычный прилив сил наполнил его руки, ноги, все тело.

– Не будем прощаться, Элохим! До встречи! – не оборачиваясь сказал Сама-Эл и вышел из шатра.

Занавес пал за ним. И до Элохима донеслись его последние слова:

– Запомни, Элохим! Кровосмешение – зов предков!

Элохим проснулся и ощутил, как жжет кожу на его плече.

94

Утром, за день до Йом Кипура, царь Ирод проснулся разбитым. Настроение было мерзопакостное. Всю ночь он ворочался в постели из-за невыносимых головных болей. Не успевал уснуть, как тут же просыпался.

Снились дико-красочные сновидения, которые запомнились ему обрывками, как вспышки яркого солнца. Мариамме обнажалась и непрестанно превращалась в Соломпсио, и он не мог понять, кто есть кто, кого из них он ласкает: мать или дочь? В другом обрывке вся семья Мариамме – ее мать, брат, дед – гнались за ним, забрасывая его камнями. Камни попадали ему то в спину, то в голову. Один большой камень попал ему в пятку. И он резко повернулся, поднял камень и сказал Гирканию: «Скажи мне, старый хрыч, кроме добра, что плохого я сделал вам, иудеям!? Не скажешь, разобью тебе голову вот этим камнем!» Но ответа не было. Вернее, сон тут обрывался, а следом ему запомнилось, как он нежно обнимает Мариамме, которая при каждом повороте головы то превращалась в Соломпсио, то принимала прежний облик.

Царь попытался встать с постели, но ощутил тяжесть в суставах. Похоже было на то, что болезнь в этот раз снова отступила лишь ненадолго. Прежде его здоровье ухудшалось один, два раза в году. Но за последние месяцы приливы и отливы болезни участились. Улучшение наступало на несколько дней, а за ним следовал затяжной и продолжительный кризис.

Он протянул руку к колокольчику и вызвал раба Симона. Как только тот появился, послал его за врачом и Сарамаллой. Лишь в их помощи он ощущал нужду в этот момент.

Ему шел шестьдесят шестой год. До сорока лет он наслаждался отменным здоровьем. Понятия не имел, где у него сердце, где желудок, а где печень, ничего не чувствовал, будто их вовсе и не было. Никогда не простужался и не хворал какой-либо серьезной болезнью. Только однажды в детстве, когда ему было шесть лет, он переболел свинкой. Страшные боли в ушах ножом врезались ему в память на всю жизнь. А так, в молодости проскочил мимо всевозможных зараз.

Беды начались со смертью Мариамме. Физически он был по-прежнему здоров. Но как-то летом внезапно простудился. Впервые в жизни. Заложило носоглотку, он