Семь клинков во мраке - Сэм Сайкс

Я смотрела на тварей, на клыках которых блестела кровь моих друзей. Я ходила по полям сражений, где солдаты, стоящие одной ногой в могиле, все еще дышали, пока птицы рвали их внутренности. Я сидела за столами мужчин и женщин, которые бродили от одного края Шрама к другому, и на всякий их шаг приходилось по трупу.

Но никогда еще моя кровь так не стыла, как в тот момент, когда я посмотрела ему в глаза.

Никакой злобы. Никакой неприязни. Спустя столько времени, трупов, шрамов он смотрел на меня без капли ненависти. И на мгновение я забыла, что было между нами. На мгновение я захотела забыть.

– Рад тебя видеть, Салазанка. – Он шагнул вперед.

Я думала об этом моменте. Мечтала. В голове была тысяча ответов, и каждый заточен в острую иглу, чтобы однажды пронзить его сердце и убить на месте.

Но когда он шагнул навстречу, когда не отвел глаз, когда улыбнулся так, словно между нами ничего не произошло… я их все забыла. Каждая фраза, каждое проклятие, каждое слово, что я могла сказать, просто вытекли из меня. И я смогла только отступить и поднять револьвер.

Моя рука дрожала.

– А, – он остановился и поднял руку, словно это могло меня успокоить. – Верно. – Он медленно кивнул. – Полагаю, что не могу тебя винить.

Долгое время мы просто стояли. Моя дрожащая рука направляла ему в лицо револьвер. Его губы подрагивали, подыскивая нужные слова. Шумела льющаяся вода, гудели трубы, доносились далекие стоны умирающих людей.

«А он всегда был таким высоким?..» – задумалась я.

В безмолвной тишине, без слов, что меня отвлекали, я его рассматривала. Он походил на тонкий холодный нож. Стройный торс сужался к тонкой талии, а ноги стояли так, словно он готов был на меня двинуться. Его лицо состояло сплошь из острых углов и резких граней, в точности как черный меч у него на поясе.

Его тезка.

Джинду Клинок.

– Знаешь, я много думал о случившемся.

Я не знала, каких слов ждала от него при встрече. Может быть, этих. И может, в ответ среди всех тех слов, которые я забыла, у меня была приготовлена идеальная шпилька. Как бы там ни было, я стояла, глядя на него поверх дрожащей руки.

– Та ночь. – Джинду отвел глаза. – Во снах, и когда я просыпаюсь по утрам, и всякий раз, как закрываю глаза, я продолжаю о ней думать.

Он смотрел на мокрые камни под ногами.

– И в моей голове все всегда выглядит так, будто там был кто-то другой. Другой все это сделал, шел рядом с тобой, другой, кто…

Он протянул руки. Пустые. Словно ответ должен быть в них. Должен просто упасть ему в ладони.

– Но там был я. Знаю. – Он вздохнул и закрыл идеальные глаза. – И не важно, как сильно я хотел бы все изменить. Я знаю, что я… – Он покачал головой. – Я пытаюсь сказать «прости». Прости меня, и я всего лишь…

– Джинду.

Голос едва походил на мой. Он сорвался с губ без моего ведома. И палец, как будто чужой, взвел курок Какофонии. Но звук щелчка заполнил все помещение.

– Ты и правда думал, что найдешь такие слова, что я передумаю тебя убивать?

Он резко выдохнул. Выпрямился, как клинок, трепещущий в плоти. Его глаза остались такими же мягкими, как в нашу первую встречу. Но теперь в них таилась и жестокость, словно кто-то снял мягкий слой, показав за ним неровность.

– Салазанка.

Он сделал шаг.

– Не смей.

Голос задрожал. Сэл Какофония не должна дрожать. Рука тряслась. Рука Сэл Какофонии должна быть твердой.

– Не подходи, – сказала я. – Никогда произноси мое имя. – Я ткнула в него револьвером. – Отвечай.

Он остановился. А мне хотелось, чтобы он сделал еще шаг. Он нахмурился. А я хотела, чтобы он усмехнулся. Чтобы дал мне повод. Повод спустить курок. Я не хотела чувствовать свою беспомощность. Я не знала, откуда она. Не знала, почему хотела, чтобы он проклинал и кричал, как другие мрази, которых я отправляла в могилу. Почему хотела, чтобы он сказал что-нибудь, хоть что-нибудь…