Тирания бабочки - Франк Шетцинг

– Понятия не имею, что ты хочешь здесь оправдать, но для таких случаев был бы безусловный основной доход…

– И что бы они тогда делали? Уж, по крайней мере, не зависали бы в бассейне, потому что по получении первой партии прогудели бы ее в погребке. Никакая элита не допустит, чтобы миллиарды нахлебников проедали ресурсы Земли.

– Нахлебники? – Рут возмущенно помотала головой. – Смысл жизни ведь не только в том, чтобы быть продуктивным.

– О боже, помшерифа, как романтично. – Джейрон упал на гальку и вытянул ноги. – Смысл жизни. Идеализм. Либерализм. Свобода осуществить себя. Если девяносто процентов людей больше не имеют производственной ценности, хотел бы я посмотреть, что от них останется. – Он поднес указательный палец ко рту, осторожно пошевелил резец и скривился. – Тем не менее ты прав. С точки зрения человека. А как же с точки зрения компьютера?

Лютер чувствовал, как в его кости прокрадывается многолетняя усталость. Он мог бы заснуть даже стоя. Вдоль другого берега брела пара бурых медведей. Опять установилось пение сирен. Он присел рядом с Джейроном на корточки.

– Давай, наконец, перейдем к делу.

– Мы сделались лишними. Но некоторые могли выжить.

Эльмар сплюнул:

– Если мы додумаем твой брутальный сценарий дальше – зачем компьютерам вообще нужен человек?

– На этот вопрос ты сейчас как раз и получаешь ответ.

– 453? – Эльмар помотал головой. – Нет, умник ты наш! Не это было причиной.

– А что?

– Сознание. Жизнь. Мы действительно создали жизнь.

– И что она имеет против нас?

Эльмар взволнованно прошелся, остановился.

– Джейрон, ты «Терминатора» насмотрелся и прочей такой дряни. Дурацкий конфликт целей, роботы с оружием, ИИ с комплексом величия. Что произошло давеча? Кошмар! Но не потому, что ИИ озлобился. А потому, что я проглядел пару вещей. И A.R.E.S. почувствовал себя под угрозой.

Рут подняла брови:

– Бедный малыш.

– Я всегда был убежден, что ключ к сознательному восприятию – это тело. Роботы, оснащенные все более чувствительными органами чувств, – но, может, то были животные, у которых опыт органического…

– Ему на тебя наплевать, – равнодушно сказал Джейрон. – И наплевать также и в нашем мире.

– Нет. Технология хорошая. Ошибку можно устранить.

– А сказать тебе, чего хотел Хьюго? Воспрепятствовать тому, чтобы огромное состояние, предвещавшее все блага, пустить по ветру в попытке сохранить жизнь десяти миллиардам лошадей в век автомобилей.

– Это цинизм, – сказал Лютер.

– Это реализм. Потому что в противном случае у людей вообще не было бы шанса, если бы ИИ решил, что может отказаться от нас. – Джейрон встал и отряхнул пыль с седалища. – Если же мы, наоборот, все ресурсы пустим на оптимизацию элиты, ИИ, может быть, тоже ее оценит и сочтет равной себе. Понятно? Для этого Хьюго и хотел применить прибыли фирмы.

– Для суперменов?

– Да, если угодно.

– Это не имеет ничего общего с человечеством.

– Проект человечества потерпел крах, помшерифа. – Джейрон направился к глиссеру. – Эльмар сведет это в могилу.

– Стоять, – прикрикнул на него Эльмар. – Хьюго этого не хотел…

Джейрон обернулся. Все то высокомерие и презрение, на какое он был способен, стояли в его взгляде, но также и непоколебимая самоуверенность.

– Нет, именно это он и хотел. Спасти часть, принеся в жертву другую часть, которая еще не родилась.

– Как это? – Эльмар погрозил кулаком в его сторону. – Те бедолаги в Африке, на которых ты обрушил своих потрошителей, уже родились!

– Те бедолаги в 453, которым ты навязал A.R.E.S., тоже.

– Это не я! 453 – это не наше будущее!

«Браво, – подумал Лютер. – Элинор бы это понравилось».

– Ты тоже в ответе за то, что его отключили, – спокойно сказал Джейрон, – не подумав, что из этого выйдет. И мы смирились, мы приняли Африку в расчет. Какая разница, как погибнут проигравшие? Мы ли покончим с их существованием, или машина? Ты в своей надменности хочешь всех спасти и тем самым подвергаешь гибели всех. Твой гуманизм антигуманен. Ты обрекаешь миллиарды не имеющих шансов, бесполезных людей на то, чтобы они родились и провели всю жизнь в нищете и отсталости. А было бы милостью не дать им родиться, вместо того чтобы так яростно выступать за их право сидеть в дерьме. Смирись, Эльмар, с тем, что ты построил машину не для того, чтобы спасти человечество, а для того, чтобы сократить его до определенной части.

Эти слова шлепались в сознание Лютера, пока он спрашивал себя, что, собственно, плохого в исчезновении рода человеческого. Ответ, что называется, свалился с дерева; нет, он, собственно, всегда был уже наготове: потому что нет никакого такого «рода». Потому что «род» – это лишь красивая этикетка, такая же, как человечество, государство, народ, религия, нация, фирма или то дело, за которое он присягал бороться и умереть, идеалы и высшие цели. Все это большое есть лишь куча конструктов, которую легко может сдуть малейший ветер перемен. И опять остается всего лишь человек, единственный в своей неповторимости…

Неповторимости? Если он повторяется бесчисленное количество раз и где-то живет всякая возможная жизнь?

«Я есть я, – подумал Лютер. – Отними у меня имя, и я все равно останусь собой. Или вон Рут. Женщина, к которой приклеена этикетка „Рут“. Миллионы Рут могут столкнуться с тем, с чем столкнулась она, но никто не почувствует того же, что она. Мы живем нашу жизнь. Вместе с теми, кто вокруг нас, ради которых мы тут, а они – если повезет – тут ради нас. Нет ничего больше этого, и разве это не чудовищно много? И разве это не причина любить нашу жизнь? Может, мы и заменимы в рамках мыслимой конструкции, но Рут дружит с Мег, и это не заменимо ничем. А Джоди умерла, и это незаменимо. Ничто никогда не может быть заменимо. Это так с тех пор, как мы – еще наполовину обезьянами – спустились с дерева. Это понимают и обезьяны».

Лютер вскочил на ноги. Там, где только что ломилась сквозь чащу пара медведей, теперь подстерегали человекоподобные существа и смотрели на них с того берега – по крайней мере, так ему показалось. Пригнувшиеся тени в листве на расстоянии мили, они исчезли, как только он вскочил. Он хотел указать на это остальным, но Рут подошла к нему и показала на искривленную прибрежную сосну.

– Лютер, – тихо сказала она, – там.

Может, то дерево, укоренившееся посреди острых камней, когда-то поразила молния и расщепила его надвое. Часть его вопреки всему стремилась вверх, тогда как более