Светлее дня - Юлия Романова

Он не знает, вернулась ли память окончательно и сколько он продержится. Тело по-прежнему скручивает в ломке.

– Ты должна пойти со мной.

– Куда? – Девчонка моргает. – До ближайшей больницы минут двадцать.

– Не в больницу, нет. Я заплачу, только…

«Только продолжай мне петь, не замолкай».

– …помоги дойти до дома.

Она отступает на шаг. Предсказуемо. Баламут – не бабушка, которую можно перевести через дорогу. Любая на её месте испугалась бы.

Он делает усилие, поднимаясь на ноги. Сгребает футляр с бетонной плиты.

– Вы же понимаете, как это звучит? – Она продолжает пятиться: тонконогий оленёнок, застигнутый у водопоя. – Никуда я с вами не пойду. Сейчас самый час-пик, вокруг люди. Если что – закричу.

Баламут действительно понимает.

Но у него нет выбора.

– Кто-нибудь из твоих заражён? – Он бьёт наугад и по изменившемуся лицу понимает: попал.

* * *

Для него всё началось с бабы Зины – соседки, которая ещё отца Баламута помнила мальчишкой. В тенистом дворе на Речном бульваре она была кем-то вроде берегини: цветочница, советница и ангел-хранитель, приглядывающий за соседскими детьми. Выносила к подъезду низенький табурет и сидела на нём до обеда. А после – наблюдала за всем из окна лоджии на первом этаже. Бросала крошки голубям, кормила бродячих котов и травила байки про мужа-лётчика, который погиб ещё в девяностые. Жила одна в просторной трёшке, которую теперь делили племянники: как свора собак, набросившихся на миску с костями.

Два дня понадобилось лихорадке. Двое суток Зинаиду Петровну никто не видел во дворе, после чего приехавшие врачи засвидетельствовали факт смерти: не выдержало сердце.

Жителей подъезда не закрыли на карантин: к тому времени случаи заболевания исчислялись сотнями. Оцепили район до самой Ксержинки, ввели комендантский час – и всё на этом. Эпидемиологи хватались за головы, а Баламут, сидя за кухонным столом, сказал:

– Это край. Надо что-то делать.

Ведогон смачно выматерился и хлопнул кулаком по столу.

В кои-то веки они были согласны друг с другом. Старый хмырь бабу Зину любил по-своему. Тем платоническим чувством, которому и смерть не помеха.

* * *

Её зовут Ивой, сокращённо от Иванки. Ещё один знак, деталь пазла, встающая на место. Оказывается, у неё больна подруга.

– И маленький Алёша, её брат. – Ива смотрит прямо перед собой, шагая по бульвару. На расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Надеется в любой момент убежать. Дичится. Сомневается. Любопытная. – Врачи говорят, пневмония. Новый грипп. Но это неправда, так? От гриппа не забывают друзей!

Баламут, стараясь не тратить попусту слова, объясняет, что забыл себя. А она – вернула ему память. Говорить больно: язык кажется распухшим, в глотке расцветают язвы, как при ангине. Память вернулась, но симптомы никуда не исчезли.

Ива смотрит неверяще.

– Вы очень странный. За дурочку меня принимаете? Или сами бредите? Давайте хоть в ближайшую аптеку заскочу, куплю вам «Парацетамол».

Он невнятно отказывается, мол, дома есть – только дойти… Там Ведогон всё объяснит. У самого нет сил рассказывать о ксержинской нечисти, вещунах и болотниках.

– Но так не бывает! – Она не выдерживает. – Я же не колдунья, чтобы исцелять, и скрипка у меня самая обычная, старая, от деда досталась…

Видя, как трудно ему участвовать в разговоре, Ива щебечет о том, что сама не городская: приехала в прошлом июле из Соснавы, деревеньки в двадцати километрах от Ксержина, – поступать в Академию имени Эрбена. Не поступила.

Теперь уже Баламут бросает неверящий взгляд исподлобья.

– Они там глухие? Профессоры твои, академики…

В другое время рассмеялся бы, а сейчас сил не хватает. Девчонка-то не из простых, хоть и кажется наивной. Чистой, как стёклышко.

– Нет, я просто… пропустила экзамен. По личным причинам! – отсекает она. – Только деду соврала, – зачем-то признаётся, опуская глаза.

Впрочем, незнакомцам всегда легче говорить о сокровенном. О вине, тревоге, страхах. Дед, значит, думает, что внучка на бюджете учится, а не в переходе играет. Занятная история.

– Нам сюда, – хрипло произносит Баламут, сворачивая в арку.

Ива замирает под козырьком подъезда.

– Скажите честно, кто вы. – Смотрит голубыми, как дымчатый агат, глазами. Тон убийственно серьёзный. – И поклянитесь памятью, что не навредите мне.

Баламут называет своё имя и распахивает железную створку. Назойливый звук домофона вгрызается в мозг новым спазмом. Ему нужен голос Ивы. Нужна её музыка. Иначе он проиграет, едва начав партию.

– Клянусь.

* * *

Он и сам был музыкантом.

В середине нулевых, после окончания школы, записал две пластинки в жанре драм-н-бейса, но его брейкбиты ожидаемо не принесли денег. Зато принесли знакомства, и следующие пять лет Баламут играл индастриал-метал в группе King Rat. Короли андеграунда – так о них писали в новостных колонках. Около сотни концертов отыграли в Ксержине, ездили в столицу и другие города, выпустили три альбома и один сингл, который должен был стать перекидным мостом к новому звучанию, но – не стал.

После многих экспериментов – не только музыкальных – группа распалась. На память осталась мишура: нарисованные вручную афиши в ящике стола, бас-гитара и футболки с логотипом: яростная крыса в королевском венце, перекусывающая барабанные палочки. Баламут лично приложил к нему руку.

С парой ребят он держал связь до сих пор. Встречались по праздникам в рок-баре «Цеппелин», пропускали по пинте. Валет и Лютый купили небольшую студию, Баламут несколько раз помогал им со сведением. В остальное время был фрилансером: писал треки на заказ – в основном для игр и авторского кино.

Про Графа старались лишний раз не вспоминать. Хотя Баламут каждый год ездил на могилу в конце сентября. «Ты меня сильно подвёл, Миха…»

Он многих подводил. Тем, что не мог спасти вовремя. Зачаток дара, доставшийся от отца, был всё равно что рудимент – фальшивка, изо всех сил пытавшаяся стать подлинником.

* * *

– Едрить твою в душу! – Ведогон всплёскивает руками. Из-за двери спальни доносится «…пусть это будет дьявольским зноем, зноем, сжигающим всё». – Неужели девку привёл? Первый раз за последние… сколько там? Год? Два? – Что-то в лице Баламута заставляет покойника заткнуться. – Кхм. Проходите, барышня.

– Спасибо. – Ива прилипает лопатками к стене и, кажется, забывает дышать: футляр прижат к груди, словно рыцарский щит.

– Не бойся, – говорит Баламут. – Он у нас шутник. Туфли у порога оставь.

Он скидывает куртку и