Светлее дня - Юлия Романова

Тишина захлёстывает и вгрызается в тело. Баламут сжимает зубы, но не торопит.

– Ты сможешь его победить?

По-детски наивный вопрос из разряда «почему небо синее?» ставит в тупик. Легче объяснить пятилетке теорию оптического диапазона, чем человеку, впервые столкнувшемуся с чуждой реальностью, – природу стихийных духов. Некоторые из них вызывают катаклизмы гораздо большего масштаба, чем ветряная язва в отдельно взятом городе.

– Не знаю. – Он закрывает глаза.

– Спасибо.

– За то, что впутал тебя в это?

По-хорошему, Баламуту следует благодарить девчонку: без неё бы сгинул, не вспомнив собственного имени.

– За честность.

Она какое-то время возится на кровати, устраиваясь поудобнее, а затем начинает петь. Слова колыбельной текут прозрачным ручьём, кристальной водой, уносящей прочь усталость и душевную грязь. Напевы сменяют друг друга. Засыпая, он продолжает слышать:

«Горько плакала ива,

В жемчуг слёзы бросая…»

* * *

– Где она?

Когда Баламут открывает глаза, у постели сидит Ведогон.

– В ванной. Барышня умыться изволила. Кажись, не спалось на новом месте: доброго хозяина сказками развлекала, покой берегла…

– Заткнись, – бросает Баламут беззлобно. Откидывая одеяло, опускает ноги на пол. Замирает, проверяя, не кружится ли голова.

– Ещё штормит?

– Самую малость. – Впрочем, желудок напоминает о себе чувством голода. Это добрый знак.

– Ты ведь знаешь, что сирины приносят в жертву себя каждый раз, когда помогают другим. – Ведогон непривычно серьёзен и собран.

– Догадываюсь. Одна потеря сил восполнима, другая нет.

– То-то и оно. В отличие от прочих пташек, они – несчастные души. Им на роду написано страдать.

– Куда ты клонишь?

Баламут протирает лицо ладонью. Зыбкие сумерки проникают сквозь щель между шторами и растекаются на полу серыми пятнами.

«Снова рассвет, выхода нет…»

– Бери её с собой. Найдёшь Витряника – позволь барышне выпустить силу. Сам-то не одолеешь, давай начистоту.

– Погоди-ка. Ты уверен, что это Витряник?

– Чем, по-твоему, я занимался всю ночь? Ритуалами непотребными, у-у, – он изображает завывания призраков. – Мёртвые всё знают, всё ведают. Послали тебя к мосту у Малой Садовой. Там, говорят, счастье найдёшь. Коли жизнь не потеряешь.

– Один пойду.

– Дурень, язви тебя в душу. Лучше одна скрипачка, чем весь город – три сотни тысяч, только подумай!

– Хватит! – Он в сердцах пинает тележку, и та отъезжает, ударяясь о стену. Покойник шипит: на него с полки опрокидываются книги и горшок с кактусом. – Она мне доверилась, а я, значит, так?

– Они не могут по-другому! Ну, не сегодня, так завтра твоя мученица на костёр пойдёт – легче станет? Рано или поздно суть прорвётся.

– Не по моей вине.

В прихожей что-то дзынькает – тихо по сравнению с погромом, учинённым в спальне. В наступившей тишине пляшут пылинки.

– Ива?

Как много она слышала?

Баламут спешит к двери, чтобы вернуть, отговорить, удержать от глупостей.

– Упорхнула твоя пташка.

Ни футляра, ни туфель у порога нет.

* * *

По радио объявляют штормовое предупреждение: усиление ветра до тридцати метров в секунду. Баламут снимает наушники и прячет в карман. Улицы пусты: семь часов утра, выходной день – Ксержин не вымер, но затаился в предчувствии беды. Птицы молчат, дороги опустели. На дверях магазинов – таблички «закрыто».

Он идёт вдоль канала, заслонившись рукой от пыли. С асфальта взлетает мусор: бумага и полиэтилен кружатся в миниатюрных смерчах. Буря разрастается. Когда впереди показывается мост, Баламут уже с трудом переставляет ноги. Берёзы клонит к земле, тополя ломаются с треском. Жестяные крыши ларьков вырывает с мясом, и бесконечный крик автомобильных сирен возвращает его во вчерашний день: Баламуту кажется, что он оглох.

Только воля толкает вперёд: пускай в нём мало родовой силы, зато упрямства достаточно. Сжимая вырезанный из белой ивы оберег, он смыкает перед собой кокон, и обломки проносятся мимо.

Надолго удачи не хватит.

Он спускается по низким ступеням, ведущим под мост. Малая Садовая улица и набережная Октября остаются позади. Гул и свист стихают; здесь слишком спокойно, словно невидимый заслон отсекает ураган.

– Здравствуй.

Витряник сидит на коряге, выброшенной на галечный берег течением Ксержинки. Ствол высох и побелел, вокруг лежат ошмётки водорослей.

Он чем-то похож на эту корягу: ничем не примечательный мужик в тёмных джинсах и ветровке, среднего роста, узкоплечий, но какой-то скособоченный, половинчатый. Глядя на Баламута, косит одним глазом, улыбается левым уголком рта.

– Я тебя ждал.

– Чтобы поговорить по душам?

– Именно так. – Он разводит руками. – Ты ведь не оставишь меня в покое, хотя вместе мы могли бы горы свернуть. Жаль, ты выбрал путь отца вместо того, чтобы идти стихией матери.

– Госпожа Луиза нашептала? – Баламут медленно, по-кошачьи, движется вдоль берега, пытаясь нащупать, где лежит граница заслона. – Она тебе для чего? Скучно сеять хаос в одиночку?

Половинчатая улыбка становится шире.

– Ты не задумывался, что всё – буквально всё, что мы делаем в жизни, – направлено, во-первых, на поддержание жизни, а во-вторых – на избавление от одиночества? В этом мы ничем не отличаемся от людей.

Баламут кивает. Стихийники не могут отказаться от своей природы: они устраивают пожары, наводнения и бури, потому что хаос вечен. Жизнь и смерть, энтропия и порядок. Чаши весов должны балансировать на одном уровне.

– Вы уже причинили достаточно вреда.

– Где пролегает «достаточно»? Кто измеряет, ты? – Улыбка простофили исчезает, черты Витряника ожесточаются. Он поднимается навстречу Баламуту. – К тому же Луиза меня подвела. Отпустила тебя, решив, что лишение памяти – достаточная мера.

Он извлекает из кармана чёрную бусину размером с перепелиное яйцо.

– Это всё, что от неё осталось. – Пальцы сминают сосуд с заключённым внутри духом лихорадки. – Таких, как она, много. Иначе люди не умирали бы ежедневно – тысячами, по всему земному шару…

– И что потом? Разметаешь Ксержин и отправишься дальше?

– Как и всегда. – Он пожимает кривыми плечами. – Ты ещё можешь уйти. Переждать бурю где-нибудь… Мы больше не встретимся.

– Верно. – Баламут зеркалит кривую ухмылку. Прикидывает, сколько метров отделяет его от границы заслона, и откупоривает в кармане бутылёк с болотной водой. До реки – рукой подать, но вобрать её силу он не сможет. Не тот путь выбрал.

У него остаётся две секунды. Баламут рывком преодолевает расстояние до Витряника и вкладывает в удар не только человеческую силу, но и заклятье, усиленное Ведогоном.

Будь эта драка обычной, второго удара бы не потребовалось, но стихийник, падая на землю, заливается смехом. Заслон срывает, и хохот, усилившийся в сотню раз, превращается в безудержный сонм голосов: вой, свист, вопли сирен, хруст ломающихся на берегу деревьев, лязг