Витязь 2 - Максим Мамаев

— Кто? — спросил Тихон.

— Я и Сергей. Двое. Больше — не нужно и опасно.

— Я пойду, — сказал Гоша.

— Нет. У тебя будет другая задача. Ты, Фома и Лука — резерв. Если мы не вернёмся до рассвета — уходите. Все. Забирайте отца Николая, Семёна и возвращайтесь к Даниилу. Доложите всё, что мы тут узнали. Это наш главный приоритет.

Спорить ни бывший наемник, ни отец Тихон, формальный руководитель нашей операции, не стали.

— Задача внутри, — продолжил я. — Первое: спуститься на средний ярус, найти лабораторию. Второе: зафиксировать всё, что увидим, — Гримуар запишет. Третье: если возможно — взять образцы. Стимулятор, реагенты — всё, что можно унести незаметно. Четвёртое: если найдём пленных и будет возможность вытащить без тревоги — вытаскиваем.

— А если не будет возможности? — тихо спросил Семён.

— Тогда — фиксируем и уходим. С доказательствами. Чтобы Даниил мог поднять Капитул и прийти сюда с силами, которых хватит для штурма.

Семён кивнул. Но глаза у него были нехорошие — и я его понимал. «Фиксируем и уходим» — это на языке без эвфемизмов означало «оставляем живых людей в руках тех, кто их убивает».

— Мы вернёмся за ними, — сказал Тихон. Не мне — Семёну. Тяжело, весомо. — Не бросим. Но сначала — разведка. Даниил прав: без доказательств Капитул не шевельнётся. А без Капитула — мы ничего не сможем. Не против Мастера с четырьмя Адептами и шестью десятками магов. Не вдвоём, не всемером.

— Тихон, — обратился я к нему. — Пока нас не будет — связной амулет у тебя. Если что-то пойдёт не так в городе — Ворон двинет людей, стража начнёт шевелиться, — уходи. Не жди нас.

— Не учи священника молиться, — ответил Тихон, и в голосе его мелькнуло что-то такое, что напомнило — он не только священник.

Мы ждали до полуночи.

Дом Николая — тесный, тёплый, с запахом восковых свечей и лекарственных трав. Николай, подкреплённый целительством Семёна и горячей кашей, сидел у печи и тихо разговаривал с Тихоном. Я слышал обрывки — про приход, про прихожан, про то, как городок менялся за последние месяцы. Как люди стали тише. Как перестали ходить в церковь — не от неверия, а от страха: боялись, что их заметят, запомнят.

Сергей спал — или делал вид, что спит. Лежал на лавке, закрыв глаза, с ровным дыханием. Но пульс — я чувствовал — был учащённый. Он готовился. Витязь перед выходом: тело отдыхает, мозг работает.

Я просматривал схему Николая, сопоставляя с тем, что видел сам. Верхний ярус — заброшенный, пустой. Средний — рабочий, там лаборатория. Между ними — наклонные штреки, лестницы, может быть, подъёмники. Если верхний ярус действительно пуст — мы сможем пройти по нему до перехода на средний. Дальше — по обстановке.

В полночь мы встали.

Оделись: тёмное, облегающее, без лишнего. Ножи. Гримуар — в нагрудном кармане. Ни жезлов, ни амулетов, ни оружия тяжелее ножа: если дойдёт до боя — руки и магия. Если дойдёт до боя с шестью десятками магов в замкнутом пространстве — не поможет ничего.

— Вернёмся до рассвета, — сказал я Тихону.

— Удачи, — ответил он. И перекрестил нас обоих. Быстро, привычно.

Я не верил в его бога. Но жест — принял.

Ночь. Мороз. Звёзды — впервые за три дня небо расчистилось, и холод стал злее. Минус пятнадцать, может больше. Дыхание замерзало на лету, снег скрипел так, что казалось — слышно на версту.

Мы шли быстро — не по дороге, через поле, потом через березняк, потом — вверх по северному склону. Без фонарей — ночное зрение Витязей хватало. Для обычного глаза — кромешная тьма, чёрные деревья на белом снегу, звёзды. Для нашего — чёткий, серебристый мир, где каждый камень, каждая ветка были видны, как при полной луне.

До ствола — двадцать минут. Нашли по ориентирам: два валуна, квадратный провал между ними.

Я заглянул вниз. Развернул магическое зрение на полную мощность.

Туннель был чист. Двадцать метров вниз, скобы в стенах. Внизу — штрек верхнего яруса. Ни аур, ни рун, ни ловушек. Воздух тянул снизу — тёплый, затхлый, с привкусом камня и Скверны.

— Я первый, — сказал Сергей.

Я не спорил. М2 тяжелее, устойчивее к физическим повреждениям, и если скоба выдержит его — выдержит и меня.

Сергей перекинул ноги через край, нашёл первую скобу, вторую. Начал спуск. Ржавый металл скрипнул под его весом — тихо, но в стволе звук усилился. Я ждал, считая секунды. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

— Внизу, — долетел его голос. Приглушённый, но чёткий. — Чисто. Штрек пустой. Скобы держат. Спускайся.

Я спустился. Скобы — ржавые, но врезаны глубоко, в скальную породу. Держали. Последние три метра — одна скоба отсутствовала, пришлось прыгать. Приземлился мягко, погасив инерцию маной.

Верхний ярус.

Штрек — узкий, метра два в ширину, два с половиной в высоту. Крепи — деревянные, старые, кое-где просевшие, но стоящие. Стены — грубая порода, с вкраплениями кварца. Пол — камень, покрытый пылью и мелким щебнем. Тихо. Темно. Холодно — но теплее, чем на поверхности: земля держала температуру.

Скверна — слабая, фоновая. Терпимо.

Мы двинулись по штреку на юг — к центру холма, туда, где, по схеме Николая, должен был быть переход на средний ярус. Шли молча, в полной темноте, ориентируясь магическим зрением. Шаги — мягкие, бесшумные: мана, вложенная в подошвы, гасила звук.

Верхний ярус был мёртв. Заброшен, выработан, забыт. Штреки ветвились, уходили в стороны — тупики, обвалившиеся проходы, ниши с остатками инструмента. Ни одной живой ауры. Ни одной руны. Крысы — и те ушли.

Через двести метров — развилка. Влево — тупик. Вправо — наклонный штрек, уходящий вниз. На стене — стрелка, выбитая в камне, и буквы: «СрЯр» — средний ярус.

Мы начали спуск.

Наклонный штрек — крутой, метров сорок, с деревянными ступенями, врезанными в породу. Ступени — скользкие, сырые. Воздух — теплее, влажнее, и запах Скверны — гуще. Гримуар показал 0.8, потом 1.0, потом 1.3.

На середине спуска я остановился.

— Чувствуешь? — прошептал я.

— Да, — ответил Сергей. Так же тихо. — Звук. Ниже. Ритмичный.

Я прислушался. Генетически обострённый слух уловил то, что обычное ухо пропустило бы: низкий, ровный гул, как будто внизу работал механизм. Не мотор — что-то магическое: пульсация маны, ритмичная, как сердцебиение. Лаборатория.

Мы продолжили спуск. На последних метрах — свет. Не дневной, не свечной.