Осколки миров - Кутрис

— Ну что, всё? На каковском это вы с ним говорили?

— Это латынь, — с удивлением я взглянул на своего Вергилия. Не узнать латынь… — Язык врачей, юристов и… в общем, образованных людей.

— А сам ты где так по-немецки говорить научился? — спросил я, зная, что тут он всего чуть больше двух месяцев.

Ян прямо на глазах помрачнел, словно невинный вопрос задел за живое, коснувшись чёрной, не зажившей страницы в летописи его жизни.

— Если мой вопрос неуместен, можешь не отвечать, конечно, — поспешно решил пойти я на попятное.

Он вздохнул и резко мотнул рыжей головой, перед ответом:

— Секрета нет. Отец мой немцем был. Вот так и выучил. С пелёнок батя говорил, мать понимала. А тут он ещё и пригодился.

Он хлопнул меня по плечу, уже возвращаясь к своей привычной роли весёлого проводника.

— Ну, ладно, хватит о грустном. Пойдём к цирюльнику, а то фельдфебель Вебер не любит, когда ходят щетинистые, как бродяги.

Сделал отметку в памяти, что моего нового знакомца пока лучше про прошлое не спрашивать, раз ему так это неприятно.

В очередном закутке замка, в небольшой нише с хорошим естественным светом от узкого бойничного окна, располагалась «обитель» здешнего цирюльника. Помещение было крошечным, но поразительно чистым. На грубо сколоченном столике аккуратно лежали инструменты: несколько опасных бритв, помазок, ножницы и какая-то странная продолговатая штуковина, соединённая со стеной витым проводом. Металлическое навершие этой штуки очень походило на ручную машинку для стрижки, которую я не раз видел в парикмахерских. Похоже, она и есть, только приводимая в движение электричеством, а не силой рук. В воздухе витал терпкий запах одеколона и мыла.

Хозяин, низкорослый крепкий мужчина с седыми закрученными усами и хмурым лицом, оказался турком, судя по красной феске. Кивком поприветствовав и смерив меня взглядом, он указал на табурет, возле которого валялись клочки волос.

— Setz dich, — сказал он, указывая на табурет перед единственным зеркалом, висевшим на стене.

Я сел. Цирюльник первым делом накинул на меня чистое, хоть и поношенное полотно. Затем он взял в руки машинку. Она ожила, с тихим монотонным шелестом вибрируя у него в пальцах. Ловкими, точными движениями он быстро подравнял мои волосы.

Затем взбил в чашке густую пену из куска мыла и нанёс мне на щёки и шею. Пена пахла чем-то хвойным и свежим. Потом взял в руки длинную отточенную бритву, лязгнул ею о ремень, висевший на гвозде, и с лёгкостью виртуоза принялся сбривать щетину. Лезвие скользило по коже с лёгким шипящим звуком, не оставляя ни единой царапины.

Интересно, из какого года он сюда попал? Может, он ровесник крымской войны? Мысли о том, что этот человек мог воевать против русских в турецкую войну, а теперь бреет меня в затерянной крепости между мирами, вызывали лёгкое беспокойство.

Что-то буркнув по турецки, брадобрей смахнул последние волоски с моего лица влажной тряпицей.

— Спасибо, — сказал я, вставая.

— Ян перевел мои слова:

— Danke, Herr Ahmed.

Цирюльник лишь махнул рукой.

Ян, разглядев меня со всех сторон, с воодушевлением воскликнул:

— Ну вот! Теперь совсем славный молодец! Прямо хоть к полковнику на смотр становись. Сейчас давай в столовую, а то желудок к горлу подступает, тем более как раз обед в разгаре.

Следующей остановкой нашего «турне» стала замковая столовая — огромный шумный зал с длинными деревянными столами, где царила атмосфера, знакомая любой армии мира. Воздух был густым от запаха еды, табачного дыма и гула десятков голосов, говорящих на разных языках. Мы получили по миске густой мясной похлёбки с чёрным хлебом и нашли свободное место за столом, где сидело несколько солдат. Их разговор — смесь немецких и славянских наречий, был мне непонятен, но по тону чувствовалось обычное солдатское братство.

Обед прошёл прошёл быстро и почти молча. Я был слишком поглощён мыслями, переваривая не столько пищу, сколько события этого дня, что успел мне принести, едва перевалив за полдень.

После трапезы мы вернулись в шумную, пропахшую потом и кожей казарму. Послеполуденная лень уже начала разбирать некоторых солдат, растянувшихся на койках.

Я зашел к фельдфебелю Веберу и доложился, что его приказания исполнены.

Он окинул меня одобрительным взглядом и выложил на стол кожаный мешочек, звякнувший о стол.

— Тут твое жалование за полмесяца авансом, — и, похоже, предвидя мой вопрос, куда их здесь тратить, продолжил:

— В кабак сходить, гулящей девке заплатить, иль на купить что-нибудь в лавке крепостной.

— Спасибо, господин Вебер, — по-немецки ответил я, уже успев разузнать, как произносятся эти нехитрые слова.

— Свободны, — махнув рукой, фельдфебель вновь склонился над бумагами.

Ян, ожидавший меня за дверью, казалось, был заряжен неиссякаемой энергией. Он уверенно повёл меня в угол, где располагалась «оружейная комната». По сути, несколько стеллажей и верстак с тисками, закреплённый у стены.

— Ну что, Петр, начнём с азов твоего нового лучшего друга, — сказал он и снял со стеллажа мою штурмовую винтовку. После чего, убедившись, что я наблюдаю, с привычной лёгкостью извлёк магазин, передёрнул затвор, чтобы убедиться в отсутствии патрона в патроннике, и с щелчком на корпусе передвинул какой-то переключатель. Все его движения были отточены до автоматизма. — Это Sturmgewehr 90, или просто Эстигиви 90. Штуковина умная, но любит, чтобы с ней обращались с уважением.

Он положил винтовку на верстак.

— Первое правило — это чистота. Пыль здесь вездесуща, а песок в механизме — это верная смерть в самый неподходящий момент. Чистим после каждого выхода. А сейчас я покажу тебе, как она разбирается.

Ян принялся методично, не торопясь, разбирать оружие, называя каждую деталь сначала по-русски, а потом пытаясь подобрать немецкий аналог.

— Затворная рама… возвратная пружина… газовый поршень… — Его пальцы, несмотря на грубоватость, были удивительно ловкими. — Видишь? Конструкция проще, чем у твоей старой «мосинки». Меньше деталей — надёжнее. Но и внимания требует больше.

Я наблюдал, стараясь запомнить каждое движение. Мой опыт с трёхлинейной оказывался бесполезным. Это было как сравнивать вёсельную лодку с пароходом. Ян вручил мне одну из разобранных частей.

— Держи. Почувствуй вес. Материал — не сталь, а какой-то сплав. Лёгкий, но зато прочный. — Он помолчал, глядя, как я осторожно поворачиваю деталь в руках. — Странно, да? В твоё время о таком могли только в романах Жюля Верна прочитать. А для меня это было обычным делом. Пока не оказался здесь.

В его голосе снова прозвучала та же нота отчуждённости, что и во время рассказа про родителей. Эта винтовка была для него таким же обломком исчезнувшего мира, как для меня мой наган.

Мы провели за разборкой и