Будет день - И. А. Намор

Ответ был настолько очевиден, что даже странно, как она сразу не сообразила. Можно подумать, не знала, как пахнет анаша! Знала, разумеется. В ее молодые годы в универе многие баловались. Угар социализма, так сказать…

– Ах, да! Скьапарелли… Ну как же! Добрый вечер, мальчики!

„Мальчики“ сразу же разулыбались, как дети, а Ольга чуть нахмурилась.

– Ужин „подадут“ в половине восьмого, – сказал, вставая из кресла у камина, Олег. – Выпьешь что-нибудь?

– А что есть? – Она на секунду зафиксировала взгляд на огне в камине и направилась к пустующему креслу, стоящему как раз напротив кресла Ицковича. Это был маленький тактический успех, но лиха беда начало.

– Да, в принципе, все, что душа пожелает, – ответил Олег, кивая на открытый бар. – Итак?

„Красивые глаза…“

– Абсент, – сказала она, выпуская дым из ноздрей. Один знакомый, – еще там, в Москве, в двухтысячных – сказал как-то, что у женщин это получается весьма нетривиально, сексапильно – особенно у красивых женщин – и… еще как-то, но этого, последнего, она не запомнила. Впрочем, и бог с ним. Первых двух пунктов программы – вполне достаточно, а в том, что Жаннет красивая женщина, Таня нисколечко не сомневалась.

– Хм… – весьма театрально поднял левую бровь Баст фон Шаунбург. – Между нами, шер ами, абсент во Франции запрещен к употреблению. В Германии и Австрии, впрочем, тоже.

– А у нас разрешен, – тронул свои стильные тоненькие усики „денди лондонский“ со вполне русским именем Степан.

– В Англии много чего разрешено, – как-то непонятно прокомментировала его слова Ольга и чуть раздвинула в „рассеянной“ улыбке едва тронутые бледной помадой губы. Красивые губы.

„Изысканно красивые… Тварь! Не Ольга ты!“

– Налей мне тоже… кузен, – добавила Ольга, как бы решив, что белое вино, которого еще немало оставалось в ее бокале, не так уж и хорошо, как ей показалось вначале.

„Кузен… А что она хотела сказать на самом деле? Любимый, дорогой?“

Абсент, – „И с чего это я о нем вспомнила?“ – оказался не привычно изумрудного цвета, а, как ни странно, красного.

„Красный абсент? Или Баст нас разводит, как двух дурочек? Но Ольга-то должна в таких вещах разбираться, но молчит“.

Между тем, Баст достал из буфета два абсентных стакана – толстостенных, высоких, на короткой и относительно тонкой ножке. Отмерил с помощью мензурки… – „Как в школьной лаборатории, – хихикнула про себя Таня. – Сейчас бесчеловечные опыты будем ставить“, – по одной части красной жидкости, а затем начал делать что-то такое, отчего все замерли и, буквально открыв рты, уставились на него.

Из недр все того же буфета, солидного и даже величественного, пожалуй, как какой-нибудь собор Нотр-Дам, была извлечена и специальная ложечка – плоская, с дырочками как в дуршлаге, и при том достаточно широкая, чтобы лечь на края бокала – и, разумеется, раз уж ее достали, тут же заняла место на первом из двух стаканов. Впрочем, и второй вниманием не обошли.

„Однако“, – прокомментировала Жаннет, как зачарованная следившая за тонкими, но крепкими пальцами Баста. Действовал фон Шаунбург умело – едва ли не профессионально – быстро, красиво и… да – на редкость артистично, возможно даже, вдохновенно.

Он положил на ложечки по кусочку пиленого сахара. – „А рафинад у него откуда? Он что, знал, что я попрошу абсент?!“ – накапал на него по пять капель красной жидкости из бутылки и тут же поджег. Горит абсент не хуже спирта, да и состоит из спирта процентов на семьдесят или даже девяносто в зависимости от сорта. Но фокус не в этом, а в том, что по мере сгорания спирта сахар меняет цвет и плавится, так что через мгновение капли раскаленной карамели падали вниз. И, разумеется, абсент в стаканах вскоре вспыхнул, но Баст уже вливал через свободный край бокала талую воду из ведерка со льдом, где дожидалась ужина бутылка шампанского. Воды влил немного – максимум по три капли на каплю абсента, но этого хватило: огонь угас, а напиток в стаканах помутнел, решительно изменив цвет.

– Прошу вас, дамы! – Баст с улыбкой поднес стакан с „радужным молоком“ сначала Тане – она оказалась ближе, – а затем и Ольге, сидевшей чуть дальше. – Только не злоупотребляйте! На ужин у нас – персональное спасибо Степе! – магнум „Дом Периньон“, брют blanc de noirs[36] двадцать девятого года.

„Упасть, не встать! – мысленно покачала головой Татьяна, одновременно с „благосклонной“ улыбкой, принимая, у Олега – Олега ли? – стакан с абсентом. – Какие мы все из себя аристократы, блин! Просто блевать, господа-товарищи, извините за выражение, хочется!“

Но, так или иначе, глоточек горькой, несмотря на карамель, и крепкой, несмотря на воду, отравы. Потом еще один, и еще – под неторопливый „великосветский“ разговор. И сигаретка очередная – какая-то там по счету, но кто же считает! – очень к месту, и теплый воздух с сосновым ароматом, и улыбка Олега, прорастающая сквозь лицо Баста…

„Он мне нравится?“ – пожалуй, это все еще была Татьяна.

„Мне он нравится!“ – а это, судя по интонации и „гормональному“ всплеску, комсомолка наша проснулась.

– Баст! – восклицает Кисси, и тра-та-та-та, и бу-бу-бу-бу – мелет что-то неразборчивое и заливается своим виолончельным смехом.

„Шлюха австрийская!“

– Мадемуазель? – А это кто? Виктор или Степан?

„Степан или Виктор?“ – но лицо плывет, заштрихованное косым дождем…

„Да, какая разница! – русалкой выныривает из темных жарких вод подсознания Жаннет. – И тот хорош, и этот! Все трое, как на подбор! Выбирай и пользуй! Ils ont fait une partie de jambes en l'air[37]…“

„Фи, мадемуазель! Где вы вообще воспитывались?“ – ужасается Татьяна, воспитывавшаяся в те еще времена, когда и слово-то „секс“ произносили только шепотом и не при мальчиках.

„Да, ладно тебе, старушка! – фыркает внутри нее „суть и смысл французской женственности“. – Можно подумать, сама в комсомоле не состояла!“

И смех. Вполне себе блядский смех, и не понять уже, кто же это так „задорно“ смеется? Кисси где-то слева, за плывущим через комнату облаком? Или Жаннет в подсознании? Или, может быть, сама она?

– А угостите даму спичкой! – это она к кому? Перед глазами только туман и… да… белые и черные гробики… хи-хи…

– Прошу вас, my beautiful lady!

Чей это голос?

„Красивый голос…“

Но из тумана, откуда-то справа появляется рука с зажженной спичкой…

– Благодарю тебя, рыцарь… – Табак смешно щекочет нос и вызывает сухость в горле.

„А мы его смочим!“ – затяжка, медленная, как затяжной прыжок, выдох, глоток из стакана, все еще зажатого в левой руке, и холодный горький огонь, бегущий куда-то в глубину тела, навстречу природному огню, разгорающемуся в сердце и