Этап - Константин Бояндин

– Это лучше на улице показывать!

– Так пойдемте погуляем! – предложила Мария. – Поужинаем и погуляем.

* * *

Они дошли до набережной и там присели на лавочку. Дарья увлеченно рассказывала всю дорогу, как пользоваться навигатором, и Николаев, поначалу неуверенно, а минут через пять уже играючи умел включать разные режимы прибора: запоминать дороги, показывать карту и так далее.

– Вот спасибо! – он обнял сияющую Дарью . – А это тебе, – и протянул ей то, что хранил в портфеле – весь день боялся, что сломается.

– Воздушный змей! – восхитилась Дарья. – Настоящий! Сам сделал?

– Сам, – согласился Николаев. Подумаешь, змей. Это сейчас дети не знают и половины тех игр, в какие играли их родители, и делать такие вот простые игрушки не все могут. А в его время во дворе дома – точнее, на ближайшем пустыре – постоянно были соревнования, чей змей выше поднимется. – Показать, как с ним обращаются?

– Я сама! – и Дарья побежала подальше, и через каких-то пару минут уже тянула змея за леску, а тот уверенно, пусть и медленно, набирал высоту.

– Она все еще любит игрушки, – улыбнулась Мария. – Да что там, я сама люблю. Не наигралась, наверное. Она тебе уже рассказала, как мы с ней встретились? На меня тогда напали зубастики, мы их так прозвали – такие мерзкие шарики, с голову размером. Все жрали подряд, что вообще можно разгрызть. У меня уже руки отваливались дисками махать, понимала – все, сейчас сожрут, и тут она пришла на помощь. Я успела заметить, что вся эта зубастая пакость как будто сгорает и лопается. Чуть по Даше молнией не заехала. А она подошла, молча взяла меня за руку и повела. Идет и поворачивает своего Винни-Пуха – эти отовсюду лезли, такая волна была, вспомнить страшно. А она идет, игрушкой своей машет в разные стороны, и все это просто лопается и сгорает. Так и шли, молча. Она улыбается, и за руку меня держит. А я иду, как собачка на поводке, и не пойму, то ли орать от радости, то ли пищать от страха. Пока шли, она, похоже, почти всех спалила, кто нас заметил, потом только отдельные попадались, уже не так страшно, я в себя пришла и сама малость постреляла. Подвела меня к двери, значит, к такой здоровенной и железной, постучала – там нас уже дядя Гоша ждал, и остальные. И только там говорит мне: я, мол, Даша, а тебя как зовут?

Я так и села, – продолжала Мария, глядя, как счастливая Дарья медленно поднимается по склону, по дорожке, а змей парит высоко над ее головой. – Сижу, и реву, потом стыдно было – не передать. Она меня обняла, к себе прижала, как будто это я маленькая, и повторяет, не плачь, мол, мы теперь вместе, мы тебя в обиду не дадим. Потом долго за мной ухаживала – по вечерам сидела рядом, я одна заснуть не могла, утром тоже помогала. Мне как тот милый сон утром приснится, так потом в квартиру было не зайти, мне до сих пор тот запах мерещится. Даже в ванне спать пыталась, чтобы не пакостить нигде.

– Больше не снится?

– Нет, как отрезало. А тебе?

– Еще снится, – Николаев почесал затылок. Честно пытался представить обоих водителей, начиная с таксиста, и не мог простить. Говорил, но сам себе не верил.

Мария сжала его ладонь.

– Значит, не время еще. Ничего, пройдет. У всех проходило, я специально спрашивала. Это я одна была дура...

– Маша!

– Все, прости, не дура. Я одна была такая упертая, похоже. Ну меня и дрессировали, каждое утро, так получается. Дурь выбивали.

– И кто дрессировал?

– Не знаю, – Мария помрачнела. – Я ни в бога, ни в черта не верю. После конца света вообще ни во что не веришь, только в себя и остальных. Потому что все остальное против тебя. Даже хуже, всему остальному на тебя наплевать. Вот и вся моя вера, выходит. А ты?

– Сегодня только задумался, после разговора с дядей Мишей.

Мария прижалась к его плечу.

– Мы с Федей говорили уже. Я спрашиваю: вот если будет нас двенадцать, и пройдем мы все дружно не пойми куда, дальше что? Он говорит, жить. Как все люди живут. Я первое время думала даже, хочу ли я просто жить, как раньше. А теперь поняла, что хочу. Я, конечно, не старею здесь, и вообще твори, что хочешь, я первое время и творила. Но кайфа уже не было. Вот и поняла, что хочу жизни, когда она настоящая, когда все вокруг настоящее. Чтобы как все, чего-то добиться, вырастить детей, состариться, в конце концов, и помереть, пусть даже потом ничего уже не будет. Жора и остальные парни себя иногда солдатами называют. Им, похоже, пока что по кайфу воевать с этими, блин, силами тьмы. А мне давно уже надоело. Одна радость – людей спасать. Когда увидишь, что тебе благодарны, что не дала их убить – ну, ты сам видел – сразу легче становится, и снова жить можно. Опять я разболталась, прости.

– Говори, – он взял ее за руку. – Говори, сколько нужно.

– Ты как она, – улыбнулась Мария. – Тоже так за руку брала меня – и приказывала: говори, не держи в себе. Я и говорила. А потом ее так же слушала. Мне-то что, мне проще – как всем остальным. А она уже большая, а тело все еще детское. Ну, сам понимаешь.

Николаев покивал.

– Она очень стесняется этой темы, – предупредила Мария. – Уже понимает, что женщина, что ей нужно что-то, кроме игрушек и сладостей, но не знает, что делать. Не говори с ней об этом, если сама не заговорит, ладно? Я уже обжигалась, она со мной чуть не месяц говорить не хотела. Еще тетя Надя с ее нравоучениями... в общем, здорово, что ты здесь, ей на самом деле отец нужен. Ну и я, мама и лучшая подруга в одном флаконе.

Дарья подбежала к ним.

– Здорово! – выдохнула она. – Дядя Сережа, сделай мне еще что-нибудь! А лучше научи!

– Конечно, – он протянул ей руку. – Как у тебя время будет, так и научу.