Вокруг солнца - Анри де Графиньи

В эту минуту к влюбленной парочке подошел Сломка.

— Ну, что? — смеясь, спросил он приятеля.

— Ах, оставь пожалуйста! — недовольно отвернулся тот. — Вечные издевки…

Инженер усмехнулся, пожав плечами, и обернулся к Елене.

— Что это? Вы плачете? — с удивлением спросил он.

— Ах, вы не знаете папы: он неумолим к тем, кто не разделяет его астрономических воззрений, — отвечала, стряхнув слезу, Елена. — Он все простит, только не это.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь, дорогая Елена. Поверьте мне, все перемелется, мука будет.

Елена печально покачала головой.

— Что же делать теперь? Что делать Гонтрану? — молящим голосом обратилась она к инженеру. — Посоветуйте!

Сломка подумал несколько мгновений.

— По-моему, Гонтрану следует держать себя так же, как он уже начал. Если он скоро откажется от своей идеи, будет еще хуже: ваш отец станет тогда считать его за такого же невежду в астрономии, каков, например, Фаренгейт. Если же, напротив, он будет настаивать на своей точке зрения насчет существования Вулкана, то Михаил Васильевич посердится, а потом свыкнется с этой мыслью. Ведь встречаются же в ученых обществах и академиях люди, держащиеся диаметрально противоположных взглядов! И не ссорятся же они из-за этого!

Успокоив молодую девушку, инженер тонко намекнул ей, что теперь не мешало бы и пообедать: времени уже достаточно. Вспомнив о своих обязанностях хозяйки, Елена отправилась к шару, где Фаренгейт уже развел костер, и в хлопотах о приготовлении обеда забыла свое горе.

Обед прошел в глубоком молчании. Старый ученый и Фламмарион, сидели точно два петуха, готовые сцепиться друг с другом; инженер внимательно наблюдал за ними, едва удерживаясь от смеха; Елена волновалась, чтобы между ее отцом и женихом не произошло новой схватки, и только один Фаренгейт оставался совершенно равнодушным ко всему, кроме вкусного жаркого.

Удовлетворив, наконец, свой аппетит и поблагодарив хозяйку, Фаренгейт развалился на траве и начал напевать какую-то арию.

— Знаете что, профессор? — вдруг проговорил он, обрывая арию. — Хотите держать со мной пари на сто долларов, что Уатсон и Свифт правы?

Старый ученый сухо пожал плечами.

— Я уже высказал свое мнение по этому вопросу, — отрывисто сказал он, — нечего к нему и возвращаться.

Михаил Васильевич помолчал немного, потом спросил:

— А почему, любопытно знать, вы уверены, что ваши соотечественники правы?

— Почему? Очень просто, — не задумываясь, отвечал Фаренгейт. — Американцы, мистер Осипов, народ положительный, это не то, что ваши русские или французы.

Старый ученый презрительно усмехнулся.

— Только-то? — промолвил он.

— Нет, не только, — вмешался в разговор Гонтран. — Я уже имел честь заявить вам, что Леверрье…

— А я вам повторяю, что ваш Леверрье не доказал ничего.

— Как ничего? Не он ли, на основании неправильностей в движении Урана, открыл Нептун? Надеюсь, этого вы не станете отвергать?

— Не отвергаю, да, но только потому, что существование Нептуна впоследствии доказано прямыми наблюдениями; что касается пресловутого Вулкана, то, повторяю, он существует только в вашем воображении.

— Чем же тогда вы объясните уклонения Меркурия от своего пути?

— Чем угодно, кроме Вулкана.

— Однако чем, например?

— А вот чем: по-моему, эти уклонения зависят от прохождения целого облака аэролитов, находящихся вокруг Солнца, но не замечаемых с Земли по своей малой величине.

— Эта гипотеза еще более шаткая, чем гипотеза о существовании Вулкана.

— Можете думать, что хотите, — ледяным тоном отвечал профессор. — Во всяком случае, я прошу вас прекратить этот бесплодный и неприятный для меня спор, тем более что скоро мы на деле убедимся, кто из нас прав; если Вулкан действительно существует и обращается вокруг Солнца в течение 33 дней, как заявил Леверрье, то наша комета, огибая Солнце, непременно должна с ним встретиться.