Оникромос - Павел Матушек

Атрифа

Своего отца я, собственно, не знаю. Наши отношения всегда были прохладными, и долгие годы я не поддерживал с ним отношений. Кажется, он знаменитый психолог, который может похвастаться несколькими значимыми публикациями, и частый гость на международных научных симпозиумах, но с детства в его обществе я ощущал себя кем-то вроде лабораторной крысы, запущенной в узкие коридоры чрезвычайно сложного и требовательного лабиринта, который в просторечии именуется семьей. Под его холодным аналитическим взглядом у меня то и дело пробегал мороз по коже.

Возможно, отец и правда меня любит, но так и не смог мне это показать. Или не захотел. Он не вынуждал меня идти по его стопам, но когда узнал, что я не собираюсь поступать в колледж, не смог скрыть досады и разочарования. Ему было известно, что с ранней юности я связал свою жизнь с фотографией, и на первый взгляд казалось, что он принимает и поддерживает мою страсть. Однако в глубине души он долгое время тешил себя надеждой, что это всего лишь безобидное хобби, преходящее увлечение, из которого рано или поздно я вырасту, заинтересовавшись чем-нибудь более серьезным, желательно тем же, чем и он. Его надеждам не суждено было сбыться, а моя молчаливая и безучастная мать, погруженная в домашние дела и удивительно счастливая на своей кухне, предпочла не занимать ни одну из сторон. Она не убеждала отца в том, что мне следует идти своим путем, и не обсуждала со мной вопрос об учебе. Выслушала мою декларацию о независимости и пошла готовить – по привычке спряталась в своем убежище от всех проблем, включая болезненную принципиальность отца, который не мог приготовить даже простейшее блюдо.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я одолжил немного денег и снял помещение под студию. Первое время было очень трудно, у меня не было клиентов и знакомых, но я не боялся тяжелой работы. Зарабатывал на жизнь в магазине фотоматериалов, по выходным фотографировал на свадьбах, а по ночам корпел в темной комнате над отпечатками. Дело развивалось и пошло в гору, вскоре появились более серьезные заказы и солидные деньги. Я гордился собой, верил, что смогу использовать свой талант и не умру с голоду. Уже тогда я очень редко заглядывал в родной дом. И когда раз в полгода заставлял себя туда зайти, почти всегда оказывалось, что отец на работе или в командировке, а мать здесь, на кухне, перемывает чистую посуду и принимает меня за соседку, которая иногда заходит к ней поболтать. После этих визитов я часто задавался вопросом: как случилось, что два таких разных человека привели меня в этот мир? Но я знал, что это один из тех горьких вопросов, на которые нет сладких ответов.

Последним доказательством того, что мои родители обитали в двух разных мирах, вообще не связанных друг с другом, был тот факт, что отец не появился на похоронах моей матери, хотя, как говорили, именно он нашел ее мертвой на кухне. Вместо этого он отправился на дежурство в больницу. Не верю, что никто не смог его подменить. Не верю. В тот день я перестал с ним общаться. Впрочем, это не имело для него никакого значения, потому что почти двадцать лет он даже не пытался связаться со мной. До вчерашнего дня.

Взяв трубку, я не узнал отца по голосу. Лишь через некоторое время до меня дошло, где я слышал этот претенциозный тон. Он умолял меня прийти. Он долго рыдал в трубку, пока я не уступил. На свою беду.

* * *

– Чего ты хочешь, папа? Разве нельзя было всё решить по телефону?

– Сядь, пожалуйста.

– Не сяду, сначала объясни.

– Садись, это довольно длинная история. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Не веди себя так, будто все в порядке. Господи, не плачь! Все хорошо, я сяду на минутку. Я никогда не видел тебя таким. Раньше ты умел держать себя в руках.

– Все меняется. Мир рушится, сынок.

– О чем ты говоришь, папа?

– Я был уверен, всю жизнь был уверен, что делаю правильно; что я отказываюсь от одних дел в пользу других. Это было разумно, это создавало в жизни порядок. Я лечил людей, изучал физиологию нервной системы. Всё было таким простым. Уместным. Согласованным со всем остальным. Ты веришь, сын? Ты во что-то веришь?

– Ну… Я не знаю. В церковь я не хожу, если ты об этом.

– Нет. Ты же знаешь, что я имею в виду. Веришь в какого-нибудь Бога, богов, в Абсолют, Материю, Пустоту. Во что-нибудь. Так, по-настоящему. Во что-то личное. В то, что внутри твоего естества.

– Я никогда не задумывался об этом. Я фотографирую. Просто. И порой, часами просиживая в темной комнате, испытываю приятное ощущение, что нахожусь там, где нужно. В нужном месте и в нужное время. Мне больше ничего не надо.

– А если окажется, что это бессмысленно?

– Я уже понял, к чему ты клонишь. Позволь мне…

– Нет, нет, погоди. Я не это имел в виду. Я не хотел сказать, что твоя работа бессмысленна. Я просто хочу, чтобы ты задумался, чисто гипотетически, что бы было, если бы ты однажды нашел доказательство того, что фотография не имеет смысла?

– Я не знаю, что сказать. Наверное, тогда у меня ничего не осталось бы. Я бы чувствовал себя потерянным. Не думаю, что я могу представить себе такую ситуацию.

– Я бы тоже не смог. Мир скрепляет Вера. Правда! Ты веришь в какую-то версию реальности, воспринимаешь факты, которые соответствуют этой модели, отвергаешь те, которые ей не соответствуют, и живешь этой верой. Только порой случается нечто, что в мгновение ока разрушает этот ухоженный карточный домик. И когда ты теряешь веру, мир становится страшным местом, где происходят странные, непонятные вещи.

– Папа, ты можешь наконец сказать, в чем дело?

– Ты видел новое здание Института психиатрии?

– Да, я иногда проезжаю мимо него на машине.

– Помнишь, когда его построили?

– Пару лет назад.

– Ровно четыре. До этого там стояла ветхая психиатрическая больница, такая приземистая, из красного кирпича.

– Я знаю, ты водил меня туда много раз. Я ненавидел это место.

– Почему ты мне не сказал?

– А ты как думаешь? Ты никогда не считался с моим мнением. Я научился послушно ходить из угла в угол.

– Может, ты и прав, но