Раб и меч - Сэм Альфсен

Если Нуска решался на что-то, то обязательно это делал. Он выучил несколько песен на лесном языке и стал исполнять их на главной площади города. Сначала он чувствовал себя неуверенно, часто запинался, мог забыть слова, но…

– Мальчик, давай! У тебя такой приятный голос!

– Не переживай так, всё получится!

– Ещё, ещё! В этот раз ты поёшь намного лучше!

Хаванцы собирались вокруг фонтана, смеялись и хлопали, пока Нуска пел.

Мы встретились здесь, в тени златных деревьев,

Костями застывших в средине холма.

Коснулись их странности сотни поверий,

Окутала древних легенд бахрома.

В дороге тяжёлой, в минуте прискорбной

Те странников прятали в листьях сырых.

А я утопал в неге нежной, любовной,

Купаясь с ней, милой, в цветах полевых.

Мы встретились здесь, в тени златных деревьев,

Костями застывших в средине холма.

Так много прекрасных и чудных мгновений

С собою навеки земля погребла.

– Эй, это так чудесно, но мы не понимаем ни слова! Спой что-нибудь на скиданском!

Нуска, перекатываясь с пятки на носок и обратно, стоял у фонтана. Толпа хлопала и требовала новую песню. Однако на скиданском Нуска знал лишь одну – про моряка, который бросил свой корабль, команду, страну и сбежал вместе с красавицей из степей.

Но разве можно отказать зрителям, когда они так счастливы слушать и видеть его?

И тогда Нуска своим тонким детском голоском запел:

Тихо он станцевал с волосами —

Ветер с дальних бескрайних полей.

Пролетел городами, мостами,

Обгоняя гул палуб и дней.

Нежен бриз и надёжен корабль,

С лязгом валятся вниз якоря:

Обнаружил я тихую гавань,

Обогнув сотни стран и моря.

На клочке посреди океана,

В тишине с жгучей болью борясь,

Заживала загнившая рана,

И рождалась заветная связь.

И пускай в благородной седине,

Я нашёл перед кем наконец

Преклоню я колени. Отныне

Я желаний её певец.

Променял я морскую стихию

На пустынную сушь и поля.

Под палящим огнём за грехи я

Счастлив плавиться, ярко горя.

Счастлив быть. Счастлив верить. Коснуться

Тёплых пальцев, не знавших снастей:

Я боюсь лишь в каюте проснуться

И забыть, что отдался ей.

Зрители пришли в восторг. Они, крича, окружили Нуску, хлопали его по плечам, угощали и даже снимали с себя украшения, чтобы отдать их талантливому певцу.

Это был лучший день в жизни Нуски. Он обнимал каждого, кто благодарил его, он целовал руки госпожам и давал потрепать свои волосы господам. Его не отпускали до самого заката – расспрашивали, восхваляли, угощали сладостями и разбавленным вином.

Поэтому в этот день Нуска возвращался домой в потёмках. Редкие прохожие спешили вернуться к семье до ужина, а холодный ветер трепал плащ Нуски. Но он и не был против – его тело, его лицо, его душа горели. Он не ощущал порывов северного ветра, он чувствовал лишь лёгкость и счастье.

Однако на пороге поджидал Вьен. Сложив руки на груди, он волчаком уставился на провинившегося мальчишку.

Нуска опустил голову и хотел уже извиниться, когда… Вьен вдруг подскочил ближе, сбросил с его головы ткань и коснулся волос.

– Что… что за запах?

Нуска только моргнул.

– Я… меня угостили вином, но его сильно разбавили соком. Прости, Вьен…

– Нет! Это запах тёмной дэ! От тебя несёт на всю улицу!

Нуска ощупал свою голову, но ничего не почувствовал – лишь лёгкое покалывание на кончиках пальцах.

– На главной площади было много сурии… Может, кто-то из них был риром? – предположил Нуска.

– Нет, здесь что-то не так, идём к отцу, – отрезал Вьен и поволок Нуску за руку. Однако…

– Нет! Не пойду! Вьен, умоляю! Это был лучший день в моей жизни! Умоляю, не хочу к отцу!

Нуска сопротивлялся и даже заплакал, упав на колени. Вьен протащил его по земле, но затем бросил посреди двора.

– Ты уверен, что ничего странного не произошло?

– Уверен, Вьен, клянусь, ничего! – всхлипывал Нуска.

Вьен нахмурился, потоптался на месте и ушёл. А Нуска со вздохом сел и стал лечить ноющее запястье и разбитые коленки.

«Перед тем как я пришёл на площадь, один мужчина с голубыми глазами коснулся моих волос. Я вспомнил только сейчас. Но что он мог сделать? Наверное, он меня с кем-то перепутал, да и всё, – раздумывал Нуска. – Возможно, это был очень сильный сурии тёмной стороны, поэтому на мне остался отпечаток его дэ. Он ведь не ударил меня, не ограбил, не сделал ничего дурного».

Так решил Нуска и отправился в свою комнату готовиться ко сну.

Через пару дней заболел Вьен. Нуска уложил друга в своей комнате, потому что она была самой тёплой в доме, и принялся лечить его с помощью светлой дэ. Конечно, навыки Нуски были не так хороши, но всё же помогали бороться с болезнью. Нуска не отходил от Вьена ни на шаг на протяжении нескольких дней, но, когда ему стало лучше, он схватил маленького лекаря за руку и выдохнул:

– Эта болезнь… похожа на ту, о которой писала в послании Мишра.

Нуска ничего не понял и склонил голову набок. Тогда Вьен сплюнул на пол и толкнул глупого мальчишку в плечо.

– Я не умру. Когда тебя только доставили в Хавану, я забрал твои одежды, чтобы получить иммунитет к этой болезни. Я не дурак, Нуска, а первыми умирают дураки. Проверь отца.

– Хочешь сказать… это какая-то тёмная заразная болезнь? Она передаётся по воздуху? – испуганно переспросил Нуска.

– Я не уверен. Но если это так, то это ты виноват. Я не выходил из дома, Асмий тоже. Только ты мог заразить меня. Быстро иди к отцу.

Нуска тут же вскочил на ноги и побежал к комнате Асмия на втором этаже. Он ни разу не бывал у отца, а потому замешкался в дверях. Переборов страх, Нуска вошёл внутрь, но… Асмия не было.

Вся мебель, кроме кровати, была укрыта тканями, как в комнате покойного. И лишь одна картина украшала стену. На ней был изображён пейзаж,