Нерушимый - Денис Ратманов

— Проблемы у тебя, дядя, — проговорил Квадратный, перекладывая арматурину из руки в руку.

— В порошок сотру, твари! — прорычал Длинный.

Дорогие читатели, пожалуйста, напишите, как вам книга. Я пишу и не понимаю, нравится ли вам. :-(

Глава 11. Пасть порву, моргала выколю!

— Что стряслось, мужики? — спросил я.

«Эмпатия» подсказывала, что эти двое хотят уничтожить лесовичка вместе со всеми елками, а один из них готов прямо сейчас облить все тут бензином и сжечь. Когда люди в таком состоянии, дипломатия может и не сработать, надо быть крайне аккуратным.

Что им нужно? Смотрящий рынка козни строит? Скоро выяснится.

Длинный набычился, плюнул прямо на пушистую елочку и заговорил:

— Слушай сюда, короче! Чо за цена такая — полтос за елку?

— Цена как ц-цена, — заикаясь, проговорил дядя Николай.

Я еле сдержал порыв схватиться за голову. Что ты творишь?! Зачем агришь гопников? Не умеешь общаться — молчи!

Длинный глянул на лесовичка так, что тот осознал свою ошибку, позеленел и замер, как гусеница-палочник, пытающийся слиться с фоном.

Н-да, читал, что в стрессовой ситуации у человека три реакции: бей, беги, притворись мертвым. Дядя Николай практиковал последнее. Социофобия у человека, бывает. Вот еще одно подтверждение тому, что лесник не должен работать продавцом, у него другие задачи. Только я собрался выяснять, из-за чего наезд, как лесовичок заблеял:

— Товарищи, лесничество… это… надо, вот. Не пропадать же.

Гости ничего не поняли, как и я, переглянулись.

— Чо ты там мычишь? — вызверился Длинный, спровоцировав у дяди Николая компульсивное словесное излияние:

— Пропадут, говорю. Рубили зря, что ли! Лесничество мое. Елки, сосны… расти мешают, прореживать надо…

— По триста продавай большие, по сотне — маленькие, понял? — угрожающе прогудел Квадратный. — Понял, спрашиваю?

Лесовичок закивал. Потом замотал головой.

— Н-нельзя. Такую цену лесничество назначило. Н-нехорошо.

— Ах ты ж… — От витиеватой словесной конструкции Длинного у елок половина иголок чуть не осыпалась. — А ты послушай, гнида. Нехорошо, значит. А покупать патент, деньги немалые платить — хорошо? А потом по лесу с пилой за лесником ходить — хорошо? А он, падла, только самые стремные деревья дает срезать, мозги все вытрахал. А потом кучу денег отвалить за место, а? И тут ты приваливаешь со своими копеечными елками — здрасьте! А нам что теперь, сосать?

Длинный пнул оплеванную елку и шагнул к пятящемуся лесовичку.

Ясно. Это фарцовщики хотят, чтобы елки продавались по той же цене, что у них. Они готовились к сезону, заплатили всем, кому можно, а тут приезжает монополия в лице государства и ставит их раком. Но, с другой стороны, это не должно позволять перекупщикам ломить цену. Есть нормы, будь добр, соблюдай.

— Товарищ на государственной службе, — объяснил я. — Он не имеет права ломить цену.

— Ломить, значит, — Длинный тяжело и неровно задышал, отобрал арматурину у напарника. — А топить честных граждан, последнее отбирать — хорошо?

Мужики переглянулись. Длинный затрясся от злости и не стерпел, кинулся ко мне. Лесовичок взвизгнул и отскочил, я схватил елку и ткнул срубом в морду Длинного — он уклонился.

— Охренел? — взревел Квадратный.

Сперва я подумал, что это он мне, а оказалось — Длинному. Квадратный попытался его увести, но тот ткнул напарника локтем в нос — мужик зажал его руками, по пальцам побежала кровь.

— Помогите! Убивают! — звонко закричала армянка в красной куртке, которая продавала хурму, рванула прочь. Продавцы, которые уже собрали свой товар, но не успели уйти, уставились на нас в ожидании шоу.

Длинный с арматуриной оскалился и начал наступать на меня. «Эмпатия» подсказывала, что он готов убивать. Его напарник остался стоять, зажав нос, дядя Николай был где-то сбоку, но я его не видел — сосредоточился на противнике, потому что просчет может стоить мне жизни или пробитой головы.

Длинный хекнул, замахнулся, но не ударил, пытаясь обмануть ложным замахом, перекинул арматурину из руки в руку и ткнул вперед, целя мне промеж глаз. Спасла отменная реакция — я уклонился, и арматура прошла в паре сантиметров от моего лица. Я поднырнул под руку Длинного, бросился в ноги и завалил его на спину, да так, что он ударился копчиком, крякнул и выронил то, что позже могли бы назвать орудием преступления. Мгновением позже я уже оседлал его, перехватил руку и, зажав ее ногами, заломил так, что мужик взвыл и застучал свободной рукой по земле:

— А-а-а-а! Хорошо, хорош, сдаюсь! Сломаешь же, сука!

Его напарник, Квадратный, одной рукой зажимая нос, выставил вторую перед собой и загнусил:

— Бить бейте его, мужики, заслужил, кретин, а только ментов не зовите!

— Зови ментов, Саня! — высунулся из-за елки лесовичок. — Мало им, окаянным!

— Не лезь, дядя Николай, — отмахнулся от него я.

Поднявшись с лежащего подо мной беспредельщика, я нахмурился. Мужика мелко трясло, но теперь не от злости. «Эмпатия» обрушила на меня не то, чего сейчас больше всего хотел он, а совсем другие эмоции. Такую бездну отчаянья, как у него, я испытывал разве что после смерти жены. Не избить этого мужика захотелось, а обнять и заплакать вместе с ним. Похоже, эти два горе-бизнесмена и правда рискуют прогореть.

— Так, — проговорил я, — дядя Николай, до скольки у вас рабочий день?

— Пока рынок не закроют, — ответил он, выходя из засады.

— Но жена заболела, помочь некому, так?

— Так.

— Значит, не случится ничего страшного, если вы будете заканчивать в семь вечера?

Он промолчал, не соображая, куда я клоню.

— Понимаете, дядя Николай, нужно заканчивать в семь вечера, иначе эти два человека останутся без жилья и без работы. Надо, чтобы у них было хотя бы два часа с семи до девяти, чтобы поторговать.

Лесовичок, похоже, зла не таил.

— Правда?

— Да вот вам крест! — не веря своим ушам, Квадратный размашисто, совсем не по-советски перекрестился.

— Хорошо. Буду заканчивать в семь, мне же лучше, — пожал плечами лесовичок.

Квадратный в знак благодарности начал оттирать плевок с елки.

Я снова встряхнул Длинного.

— Бычить будешь?

— Не, — хрипнул он, — прости, бес попутал.

Я отпустил его. Прихрамывая, сутулясь, как побитый пес, он отошел, посмотрел на меня с уважением.

— Спасибо, брат.

Во как, уже и в родственники записали.