Наследник - Алексей Иванович Кулаков

же разум мимолетно кольнуло острое сожаление — о том, что он не может наложить своей загребущей лапы на кое-какие монастырские сокровища. А в особенности на личную библиотечку одного святого старца, в которой обнаружились все три тома «Канона врачебной науки» знаменитого Абу Али Хусейна ибн Абдаллах ибн Сины и два других его трактата: практически неподъемная «Книга исцеления» и увесистая «Книга знаний». Не топорные латинские переводы, сделанные католическими монахами в меру своего разумения, — нет, драгоценные инкунабулы были исписаны затейливой арабской вязью. Словами не передать, что Дмитрий почувствовал, поняв, что именно он видит!.. Гремучую смесь из жадности, детского восторга и дичайшего желания обладать, только усилившуюся, когда он вдоволь их полистал, а потом рассмотрел и остальные фолианты. Правда, перед этим он долго убеждал сам себя, что не бредит: уж больно сложно было поверить, что в келье одного из светочей православной веры может найтись сразу пяток трудов арабского ученого-энциклопедиста Авиценны. А также семь трактатов римского медика, хирурга и философа Клавдия Галена и несколько книжных «новинок» от совсем недавно (относительно, конечно) усопшего светоча европейской медицины, амбициозного Теофаста Бомбаста фон Гогенхейма, более известного под именем Парацельс[74]. Кстати, «Правдивое слово» за авторством Цельса[75], признаваемое большинством церковников восточной и западной ветвей христианнейшей церкви как произведение сугубо еретическое, на грубых деревянных полках тоже присутствовало. Определенно, монастырскому целителю было позволено много больше, чем иным, куда более именитым иерархам Русской церкви.

«Только вот епископов много, а из целителей он такой один. Были бы еще — так обязательно упомянул бы их в одной из бесед».

М-да, беседы. Когда выяснилось, что отец Зосима вполне спокойно (пусть и медленно) читает рукописи на арабском, древней латыни, старогреческом, помеси немецкого и новой латыни, старофранцузском и глаголице, — юный наследник только и смог, что вовремя захлопнуть приоткрытый было рот.

«Ну, допустим, с арабским и германо-латинским суржиком мне помогут толмачи Посольского приказа. Древняя латынь?.. Сам справлюсь. Остаются старогреческий и глаголица. Возможно, духовник? Новый, так как козла Агапия я в свой огород больше допускать не буду».

Еще раз вдохнув можжевелового аромата, он убрал четки в пояс, гадая — удастся ли еще свидеться с девяностолетним старцем? Великолепным собеседником (пожалуй, первым в новой жизни, кто заставил его изрядно попотеть, скрывая свои секреты и возможности), отличным целителем, врачующим не столько болезнь, сколько самого больного, и единственным из живущих, кто видел его прадеда Иоанна Третьего Васильевича, собственным народом нареченного Великим.

«Прадед Великий, деда иногда величают Строителем[76], отца обзовут Грозным… Или Жутким, если мой план потерпит неудачу. Интересно, а какого титула удостоюсь я?»

Мысли, ненадолго вильнув, опять вернулись к первому хозяину четок. Одно только наблюдение за тем, как тот лечил добравшихся до обители паломников, уже было весьма полезно. Правда, сами больные царевича интересовали в весьма малой степени, а вот отслеживание переливов чужого Узора… Неспешный ток силы из средоточия, яркие нити нервов, мерная пульсация сосудов — и все это светилось так, что о приближении отца Зосимы его временный ученик узнавал за добрых полсотни шагов. Причем в этом ему и стены не были никакой помехой.

«А вот если бы уже я, вместо того чтобы держать свою силу, отпустил ее на волю — он бы почувствовал меня метров этак за десять и сквозь каменную кладку метровой толщины?»

Увы, но, исходя из всех наблюдений и собственных умозаключений, на положительный ответ тут надеяться не приходилось — покамест все, что он смог проверить и тем самым подтвердить (или опровергнуть), свидетельствовало, что степень чувствительности прямо зависит от личной силы. То есть чем больше и мощнее средоточие, тем тоньше и дальше видит чужую энергетику его хозяин. Уровень же своего монастырского наставника Дмитрий оценивал как… Хм?.. Ну, заметно выше себя прежнего. И примерно четверть от себя же нынешнего. В десять лет. Интересно, что будет годам хотя бы к двадцати?

— Димитрий Иоаннович?..

В этот раз наследника отвлек десятник постельничей стражи — занятый своими мыслями, он едва не проехал мимо места, где высланные вперед кашевары подготовили для колонны небольшой привал. Довольно крупный ручей позволял вдоволь напоить лошадей, над жаркими кострами сразу в трех котлах уже булькал и парил мясным духом густой кулеш, а для царевича расстелили небольшой ковер повышенной толщины и лохматости. И даже бросили на него несколько «подушек» из сложенных в несколько раз конских попон. Проигнорировав подставленную в качестве опоры спину стража, царевич самостоятельно покинул седло, мягко приземлившись на пожухшую придорожную траву. Довольно потянулся, глядя, как Черныша уводят к остальным коням, размял ноги в недолгой прогулке… А затем не без юмора наблюдал, как его собираются покормить. Для начала из котла тщательно вылавливали наиболее аппетитные кусочки мяса, затем их немного разбавили на совесть разваренным зерном, и напоследок царевичева кулеша отведал сам кашевар. Потом заботу проявил подошедший десятник, после него отметился полусотник, по дороге черпанул свою порцию стольник — и в результате всех этих дегустационных мероприятий первоначальный объем каши в глубокой «походной» серебряной миске (скорее уж мини-тазике) уменьшился примерно на треть.

«Перестраховщики, блин! Или халявщики. Будь мне разрешено вино — так наверняка отхлебнули бы большую его часть — разумеется, только лишь из соображений моей безопасности».

Впрочем, бурчал мальчик исключительно для порядка, потому что, несмотря на все его усилия и аппетит, съесть все без остатка так и не удалось. Получасовой отдых для утрясания кулеша в животе, во время которого кашевары удивительно быстро помыли котлы, собрали все свое хозяйство и ускакали вперед, готовить место для ночлега. Затем было массовое паломничество воинов в небольшой овражек по соседству с ручьем, дабы оправиться на дорожку, короткая свара двух боевых жеребцов, не поделивших место рядом с чьей-то кобылкой, и то, что очень не нравилось наследнику. Посадка в седло. Первоначально его просто подхватывали под мышки и закидывали на мерина, затем, увидев, насколько ему не нравятся чужие прикосновения, стали образовывать живую лесенку из спин, плеч и сцепленных рук. Конечно, это было лучше, чем просто чувствовать себя живым мешком, но все равно было… Как-то не очень.

— И-и раз!.. От так!

Продев носки сапожков в укороченные под него стремена, царевич подхватил протянутую нагайку и чуть натянул поводья, останавливая двинувшегося было вперед Черныша. В отличие от него Салтыков подобными вопросами не заморачивался, воспринимая то, что его слегка подсаживали, как нечто насквозь обыденное, да и прикосновения чужих рук проблем для него не составляли.

«Потому что его сколько ни касайся, ничего не будет, а у меня или силу крадут, или я сам могу ею нечаянно поделиться —