Старый грубый крест - Терри Биссон

Я должен был отправиться в Рейкьявик на обследование; я не должен был никому сообщать о своём пункте назначения или о своём назначении. Точка. Не было никаких указаний на то, что такое Команда «E» (хотя мне, конечно, дали подсказку), или какова должна была быть моя роль в ней. Или почему выбрали именно меня.

Рейкьявик считается одним из самых чистых городов в мире. И он, безусловно, один из самых тихих. Я провёл вторую половину дня и большую часть вечера, сдавая медицинские анализы в сверкающем новом больничном крыле, где, казалось, я был единственным пациентом. Врачи, казалось, меньше беспокоились о моём физическом состоянии, чем о состоянии моего мозга, крови и костей. Я не медицинский эксперт, но я могу распознать сканирование на рак, особенно когда его делают мне.

В перерывах между тестами я встретился со своим новым боссом, главой отдела электроники SETI, по видеофону с Луны. Она была коренастой женщиной лет пятидесяти с идеальными зубами (теперь, когда у меня в страховку была включена стоматология, я снова стал обращать внимание на зубы), короткими светлыми волосами, яркими голубыми глазами и едва заметным скандинавским акцентом. Она представилась как доктор Сунда Хварлген и сказала:

— Добро пожаловать в Рейкьявик, майор. Я понимаю, что вы являетесь частью истории Хоуболта. Я надеюсь, что в моём родном городе к вам хорошо относятся.

— Фильмы в зале ожидания неплохие, — сказал я. — Я посмотрел «Инопланетянина». Дважды.

— Я обещаю, что проведу официальный инструктаж, когда вы доберётесь до Хоуболта. Я просто хотела поприветствовать вас в команде «E».

— Означает ли это, что я прошёл медкомиссию?

Она отключилась, и, когда я повесил трубку, меня осенило, что вся цель звонка заключалась в том, чтобы взглянуть на меня.

Они закончили со мной в девять вечера, а на следующее утро в семь меня погрузили в потрёпанный фургон и отвезли на двенадцать миль на север по асфальтированному шоссе, затем на восток по тропе через лавовое поле. Я был единственным пассажиром. Водитель был потомком (по крайней мере, так он сказал) Хаггарда Хваткого, одного из первых исчезнувших поселенцев Ньюфаундленда. Хаггард указал на небольшой лавовый хребет с острыми пиками, похожими на зубы; за ним я заметил единственный серебристый зуб, ещё более острый, чем остальные. Это был носовой обтекатель Ariane-Daewoo IV.

***

Комиссия отказалась от преимуществ экваториального запуска, чтобы сохранить секретность проекта; это означало, что запуск длился почти двадцать восемь минут. Я не возражал. Я не покидал планету одиннадцать лет, и сила тяжести в 6g была сродни объятиям очень давней любовницы. А изгиб планеты внизу — что ж, если бы я был сентиментальным человеком, я бы заплакал. Но сентиментальность — это для среднего возраста, так же как романтика — для молодёжи. Старость, как и война, вызывает более холодные чувства; в конце концов, это борьба не на жизнь, а на смерть.

Высокая Орбиталь была освещена и выглядела оживлённой при заходе на посадку, что меня удивило; станция была закрыта уже много лет, за исключением заправки топливом и стыковки. Мы не заходили внутрь; просто воспользовались универсальным воздушным шлюзом для пересадки на лунный шаттл, грязную, но надёжную старую «Диану», на которой я совершил так много путешествий. Официально она была под командой А-Вот-И-Джонни, но он был на смене — думаю, его наградили за то, что он доставил меня живым.

Когда мы, старики, забываем, насколько мы дряхлы и неинтересны, мы можем рассчитывать на то, что молодёжь напомнит нам об этом, просто игнорируя нас. Экипаж «Дианы» из трёх человек держался особняком и говорил только по-русски и по-японски. Это означало полтора одиноких дня, но я не возражал. Путешествие на Луну — одно из самых прекрасных на свете. Вы покидаете один шар из воды и направляетесь к другому шару из камня, и всегда открывается прекрасный вид.

Поскольку команда не знала, что я немного говорю (или, по крайней мере, понимаю) на Рус-Япе, я получил первую подсказку относительно того, в чём может заключаться моё назначение. Я подслушал, как двое из них рассуждали о «ET» (название, одинаковом на всех языках), и один сказал: «Кто бы мог подумать, что это будет относиться только к старикам?»

В ту ночь я спал как младенец. Я проснулся только один раз, когда мы пересекли то, что мы, лунни, привыкли называть перевалом Волчий ручей — вершину (относительно) длинного, крутого гравитационного колодца Земли и начало короткого, пологого спуска к Луне. В невесомости этот переход никак не ощущается; и всё же я проснулся, точно зная (даже спустя одиннадцать лет), где я нахожусь.

Я возвращался на Луну.

***

Хоуболт, расположенный на обратной стороне Луны и всегда обращённый от Земли, был на виду у всей Вселенной. В более изобретательную, более интеллектуальную, более энергичную эпоху там могла бы быть оптическая обсерватория для исследования дальнего космоса или, по крайней мере, монастырь. В наш мелочный, скупой на гроши, параноидальный век он использовался только как полуавтоматическая станция раннего предупреждения о сближении Землёй с астероидами. Вряд ли бы его открыли, если бы не крохотная ошибка NEO 2201 Oljato в 14-м году, который выгрыз средства ООН, а такое под силам только настоящим террористам.

Хоуболт находится недалеко от центра большого кратера Королева на дальней стороне серой реголитовой равнины, окружённой зубчатыми горами, не тронутыми водой, ветром или льдом; отвесные, как лавовые пороги Исландии, но высотой в мили, а не в метры; достаточно фантастические, чтобы напоминать вам снова и снова, с каждым взглядом, что вы на Луне, а не на Земле, что вы находитесь в их царстве и что это не царство живых существ.

Мне это нравилось. Я помогал строить, а затем обслуживать базу в течение четырёх лет, так что я хорошо её знал. На самом деле, снова увидев этот бесплодный пейзаж, в котором жизнь не является ни обещанием, ни воспоминанием, ни даже слухом, я понял, почему я остался в пустыне после выхода на пенсию, а не вернулся в Теннесси, хотя мои люди всё ещё оставались там. В Теннесси слишком много зелени.

Хоуболт имеет форму