Статус: студент. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Мичурина и Дроздова мы в шестьсот восьмой комнате не застали. Не увидели мы их и рядом с перилами у лестницы (хотя там ещё клубился табачный дым) — Вася и Колян выполнили мои указания.

Я закрыл на замок дверь. Положил на стол пока ещё тонкую картонную папку с первой главой. Наташа тут же заглянула в неё и упустила момент, когда я достал из тумбочки запечатанную литровую бутылку.

Зайцева подняла глаза, удивлённо моргнула.

Указала на бутылку и спросила:

— Максим, что это? Водка? Зачем?

— Это лекарство, — ответил я. — Нам оно сейчас необходимо. Нервы лечить будем.

Глава 13

Через приоткрытую форточку в комнату проникали звуки птичьего чириканья и приглушённых расстоянием человеческих голосов (около лавки у входа в общежитие собралась шумная компания студентов). Я стоял рядом со своей кроватью у окна, скрестив на груди руки. Смотрел на листву деревьев за окном. Прислушивался к тому, как тикал будильник на тумбочке у меня за спиной; и как изредка шуршала листами бумаги Наташа Зайцева — она складывала листы с прочитанным текстом в отдельную кучку, которая за прошедшие с начала Наташиного чтения полчаса заметно увеличилась (я изредка бросал на эту кучку взгляд — следил за её ростом).

Наташины слова не застали меня врасплох: пару минут назад я заметил, когда Зайцева приступила к чтению последней страницы второй главы.

Наташа пошелестела бумагой и произнесла:

— Я всё. Дочитала.

Я обернулся.

Зайцева сняла очки, потёрла руками уставшие от чтения глаза.

— Что скажешь? — спросил я.

Наташа подняла на меня взгляд, сощурилась и покачала головой.

— Максим, это… ужасно.

Я улыбнулся и сказал:

— Хорошее начало отзыва. Обнадёживающее.

Зайцева вздохнула.

— Максим, я…

— Стоп! — скомандовал я.

Наташа замолчала.

— Подожди немного, — попросил я.

Убрал со стола папку и бумаги (переложил их на кровать Мичурина). Вернул на столешницу бутылку (на время Наташиного чтения убрала её в морозилку). Расставил вокруг бутылки тарелки с закусками — разложил на них едва ли не всю найденную в холодильнике еду. Установил на стол открытые консервные банки со шпротами и с сардиной (вдохнул запах масла и пряностей). Наташа повертела головой: проследила за моими манипуляциями. Я уже выяснил, что сегодня она не ела: ни в Питере, ни в поезде, ни уже здесь, в Москве. Звякнул чисто вымытыми стаканами (на всякий случай убедился, что в тех никто не поселился). Тут же их наполовину заполнил.

Наташа вскинула руку и заявила:

— Максим, нет! Я пить не буду.

— Надо, Наташа, — сказал я. — Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть-чуть.

Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть-чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.

Наташа это заметила — нахмурилась, надела очки.

Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:

— Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.

Зайцева тряхнула головой.

— Максим, я вообще не пью…

— Мы будем не пить, а лечиться, — заверил я. — В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы-то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.

Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.

Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.

Я отсалютовал стаканом и сказал:

— Первую пьём до дна. Давай.

— Максим, нет…

— Пей уже и не спорь! — сказал я. — Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?

Я показал Наташе пример.

Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.

Скомандовал:

— Закусывай!

Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.

Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.

— Вот и молодец, — похвалил я. — Вот и умница.

Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.

Сказал:

— Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?

Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.

Она укоризненно покачала головой и сообщила:

— Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…

Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.

— … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, — сказала она. — Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст — они встали туда, куда случайно приземлились.

Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:

— Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация — это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?

Зайцева кивнула.

— Интересно, — сказала она.

Я вскинул руки и заявил:

— Ты меня не поняла. Интересно или интересно — это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы