Статус: студент. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.

Я исправил это недоразумение.

Зайцева кивнула и сказала:

— Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?

Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой — уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали — им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.

— Максим, почему он выбрал её, а не меня? — спросила Наташа.

Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.

Зайцева нахмурилась и сказала:

— Чем она лучше меня?

Наташа решительно покачала головой.

— Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…

Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.

— … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.

Наташа пожала плечами.

Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:

— Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась — уговорила бы маму… и отчима, наверное.

Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.

— Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.

Зайцева покачала головой.

Снова вскинула на меня глаза и спросила:

— Может… она лучше целуется?

Наташа замерла, в ожидании моего ответа.

Я развёл руками и сказал:

— Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.

— А с другими девчонками? Целовался?

Наташа не сводила с меня глаз.

Я кивнул.

— Бывало.

— Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? — спросила Зайцева.

— Конечно.

— Ты ей об этом сказал?

— Нет, конечно.

— Почему?

Наташа указала на меня стаканом.

Я усмехнулся.

— Она бы расстроилась.

— Но ты же её всё равно бросил?

Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.

Уточнил:

— Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.

— Она так и не узнала… почему это случилось?

— Ну… то была не единственная причина, — ответил я.

Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду — не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.

— Вот вы какие… мальчишки, — произнесла она. — Молчаливые.

Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:

— Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?

Зайцева чуть склонила на бок голову.

Я пожал плечами.

— Хорошие или плохие поцелуи — это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же — для тебя.

— Та девчонка целовалась скучно или неприятно? — спросила Зайцева.

Я не заметил в Наташиных словах иронию.

Задумался.

— То был… неприятный поцелуй, — сообщил я. — Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.

— Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? — спросила Зайцева.

Я хмыкнул и заверил:

— Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.

— Что, ни один поцелуй не понравился?

Наташа недоверчиво повела бровями.

— Ну, почему же, — ответил я. — Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.

— Хм…

Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.

Посмотрела на меня и сказала:

— Максим, я, знаешь, о чем подумала?

Я покачал головой.

— Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? — спросила Зайцева. — Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?

Наташа поставила стакан на столешницу.

Шмыгнула носом и сказала:

— Может ведь такое быть? Да?

Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.

Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.

Зайцева настойчиво переспросила:

— Максим, такое может быть? Скажи.

— Может, конечно, — ответил я. — Но маловероятно.

— Может, — повторила Наташа. — Я так и подумала.

Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.

Покачала головой.

Решительно посмотрела мне в глаза и заявила:

— Я должна знать точно! На будущее. Чтобы…

Наташа не договорила, вздохнула.

— Максим, — сказала она, — ты мне поможешь? Пожалуйста.

Я дёрнул плечами.

— Не вопрос. Что тебе от меня нужно?

Положил вилку на блюдце.

— Нужно, что бы ты меня поцеловал, — сказала Зайцева.

— Ты серьёзно?

Я не сдержал улыбку.

Наташа потрясла головой.

— Я… не так выразилась, — сказала она. — Нет. Это я тебя поцелую. Если ты разрешишь. А ты, Максим, мне ответишь: насколько это будет скучно и неприятно. Для меня это важно! Очень! Поможешь?

Зайцева склонилась над столом, накрыла тёплой ладонью мою руку.

Приблизила глаза к моему лицу и сказала:

— Максим, пожалуйста. Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Ведь у тебя наверняка было много девчонок. Ты целовался тысячу раз! Больше мне обратиться не к кому.

Я посмотрел на крохотную родинку, которая притаилась у Зайцевой над верхней губой — раньше я её не замечал.

Наташа жалобно изогнула губы и повторила:

— Максим, пожалуйста!

Я почувствовал: ирония будет сейчас некстати. Закусил губу