Маски и лица - Тим Волков

— Григорий! — пронзительно закричала Лялька.

— Оружие на пол! — прорычал Шлоссер. — Иначе следующая пуля твоя!

Лялька Губа на мгновение замерла, потом ее груд начала содрогаться — нервы не выдержали, она рыдала. Упал на пол ее наган.

— Руки покажи! Вверх, чтобы видел. Вот так.

Иван Павлович, забыв об осторожности, бросился к Гришке.

Бандит лежал на боку, хрипло дыша. Изо рта шла розовая пена — пуля задела лёгкое. Глаза его были широко открыты, смотрели в небо с каким-то удивлённым недоумением. Иван Павлович опустился рядом, сорвал с себя пиджак, пытаясь сделать давящую повязку.

— Сейчас, — пробормотал он, нажимая на рану. Кровь просочилась сквозь ткань, тёплая и липкая. — Держись, чёрт тебя дери…

Гришка слабо дёрнул головой. Его губы шевельнулись.

— Ляля… — прошептал он едва слышно. — Скажи… красиво… отошёл…

Больше он ничего не сказал. Дыхание стало реже, прерывистей, а затем и вовсе остановилось. Глаза остекленели, уставившись в московское небо, уже подёрнутое вечерней дымкой.

Иван Павлович отстранился, сжав окровавленные руки в кулаки.

В это время из дома вывели Ляльку. Она не сопротивлялась, шла с гордо поднятой головой, но её лицо было мокрым от слёз, а яркая помада размазана. Увидев тело Гришки, она замерла.

— Жив? — спросила она, глядя на Ивана Павловича. Голос ее дрожал.

Доктор молча покачал головой.

Что-то в её взгляде погасло. Она больше не смотрела на чекистов, на оружие. Только на своего Гришку. Потом подняла глаза на Шлоссера, который подходил, перезаряжая наган.

— Ты… — прошипела она с такой ненавистью, что даже бывалые чекисты невольно отступили на шаг. — Ты его убил. Запомни — я тебе этого не прощу. Никогда.

И разрыдалась.

Шлоссер сохранил ледяное спокойствие.

— Предлагал сдаться. Не послушал. Сам виноват, — сухо бросил он. — Вяжите её. И обыскать тщательно — мало ли что припрятала.

Плачущую Ляльку увели.

* * *

Уже поздним вечером вернулись обратно. Ляльку тут же завели в небольшой кабинет с голыми стенами, заляпанными желтизной старой краски — для допроса. На столе — слепяще яркая лампа под зелёным абажуром, отбрасывавшая резкие тени. Лялька Ферапонтова сидела на единственном стуле по ту сторону стола, всё ещё в том же синем платье, но теперь без шляпки. Её пышные волосы были растрёпаны, помада стёрта, но в глазах горел тот же холодный, вызывающий огонь. Она курила папиросу, данную ей следователем — Ивановым, который сидел напротив. Рядом, прислонившись к стене, стоял Шлоссер. Иван Павлович стоял с другой стороны.

Иванов положил на стол фотографию Потапова.

— Узнаёте?

Лялька лениво потянула дым, скосила глаза на снимок.

— Не-а. Рожа как рожа. Таких — тысяча.

— Вот только врать мне не нужно. Хорошо, я освежу тебе память. Это Василий Семёнович Потапов. Он связывался с вами или с Григорием Григорьевым, он же Гришка Модник, по поводу определённых… поручений, — сказал Иванов спокойно. — Заражённые предметы. Стекло. Шприцы. Вам что-нибудь говорит?

Лялька фыркнула, стряхнула пепел прямо на пол.

— Вы о чём, гражданин начальник? Я не врач, я — женщина свободных нравов. Какие шприцы? Мы с Гришкой жили для себя. Любили красиво одеваться, хорошо поесть, музыку послушать. А этот ваш Потапов… — Она снова посмотрела на фото, сделала вид, что припоминает. — Не знаю такого.

— Ляля, — улыбнувшись, произнес Валдис. — У тебя в комнате много чего интересного нашли. Монеты золотые, часы, кошельки. На толкучках людей щипали? Ну это вы зря. Потому что одни такие часы с покойника сняты были, которому пулей во лбу дырочку нарисовали. Чуешь чем пахнет? С Модника уже какой спрос — никакого. А вот тебе мы статью живо нарисуем. А ну говори!

Это подействовало. Лялька начала заметно нервничать, вновь посмотрела на фотографию.

— А, может, и мелькал где. У Пахома, кажись. Видела разок, как он к Пахому приходил. О чём говорили — не вникала. Бабы в мужские дела не лезут. Да и не подпускал он нас. Всё Пахом получал — все задания.

— Вот это уже лучше.

— А часы эти не наши.

— Какие часы? — не понял Валдис.

— Которые с покойника сняты. Это не мы! И вообще я ничего не знаю!

Иванов переглянулся с Шлоссером. Тот едва заметно кивнул. Давили не туда. Лялька выстроила защиту: все на Пахома. А Пахом, старый волк, уже сидел в изоляторе на Лубянке и до сих пор молчал, как партизан.

— Значит, по вашим словам, все дела Пахомов делал? — уточнил Иванов, делая заметку в блокноте.

— Он самый, — подтвердила Лялька, затягиваясь. — Он большой человек, связи имел. А мы — мелкие сошки. У него спросите.

Сделали паузу, вышли в коридор перекурить, оставив Льяку в наручниках под присмотром охранника.

— В тупик зашли, — сквозь зубы процедил Шлоссер, с силой затягиваясь папиросой. Дым стлался сизой пеленой под потолком. — Змея. Ни в какую. Всё валит на Пахома, будто он один во всём виноват. А сама — белая и пушистая, просто «женщина свободных нравов».

Иванов молча кивнул, опёршись плечом о холодную стену.

— С Пахомом тоже стена. Молчит, как скала. Знает, что расстрел ему светит в любом случае, — голос Валдиса звучал глухо, почти безнадёжно. — Что нам остаётся? Давить обоих, пока не треснут? Время-то идёт. Каждый час — риск, что где-то уже готовят новую диверсию. Заразу ту самую…

Иван Павлович слушал, потирая переносицу.

— А если… — начал он медленно, глядя куда-то поверх голов чекистов, в полумрак коридора, — если сыграть на их взаимном недоверии? Они же банда. А в любой банде, особенно когда дело пахнет не просто сроком, а контрой и расстрелом, каждый сам за себя.

Шлоссер и Иванов перевели на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Валдис.

— Сводить их не надо. Слишком рискованно, могут сговориться на месте, — продолжал Иван Павлович, обдумывая идею вслух. — Но можно создать иллюзию, что один уже сдал другого. С Пахомом надо говорить по-новому. Не как с главарём, которого ломают. А как с человеком, которого уже предали.

Он сделал паузу, собирая мысли воедино.

— Привести Пахома на допрос. Но по дороге, случайно, мимо этого кабинета. Дверь приоткрыть. Пусть он одним глазком увидит — Лялька здесь. Жива, здорова, уже даёт показания. И тут же ему намекнуть — мол, она уже всю подноготную выложила, и про Потапова, и про «спецзаказы», и что, дескать, всю вину старается свалить на него, Пахома, чтобы самой выкрутиться. Кто кого быстрее тогда сдаст?

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь шипением папиросы Шлоссера. Чекисты переглянулись. В глазах Иванова мелькнула искорка азарта.

— Психологический трюк, — произнёс Шлоссер. — Старо как мир, но… на голодных