Девятый - Сергей Лукьяненко

Ну как и я, собственно.

— Это ведь ты меня дорастила? — спросил я, глядя на Элю.

Выглядела она неважно. Вроде и красивая, как всегда, и улыбается, но какая-то усталость чувствуется. И её одеяние, сшитое словно из загустевшего света, утратило яркость и превратилось в обычные белые одежды.

— Пришлось потрудиться.

Она подняла руки и задумчиво посмотрела на ладони. Горько произнесла:

— У меня есть доступ к силе, способной срывать планеты с орбит и гасить звезды. Но силе приходиться сочиться через песчинку этого тела. И даже крохами этой силы мне безумно трудно управлять, одна неверная мысль — и либо Титан сожжёт в прах, либо меня развеет в пространстве и времени.

— Понимаю, — сказал я.

Мне казалось, что я действительно понимал. Чувствовал за ней напор, способный сдувать планеты как воздушные шарики. Наверное, это подобно нашему дитячеству — когда оживаешь в слабом детском теле, и мозги работают совсем иначе, и все инстинкты, рефлексы, бессознательный опыт меняются, откатываются назад.

Я присел, опершись руками на кушетку.

И оцепенел.

Я больше не был семилетним малышом. И маленьким двенадцатилетним мальчуганом тоже не был.

Я бы сказал, что мне восемнадцать. Или двадцать. Или больше?

Трудно понять, до такого физического возраста я ещё не дорастал!

Но моё голое тело не оставляло никаких сомнений — я уже не дитё.

— Очень трудно управлять силой, — повторила Эля. — Извини. Ты расстроен?

— Не знаю, — сказал я.

И ощутил, что вовсе не расстроен. Скорее, рад. Но ещё и смущён. Спросил:

— Эля…

— Конечно, я принесла одежду из хранилища.

Она отвернулась и отошла от кушетки. Стала разглядывать ледащую по соседству девочку.

А я принялся извлекать из себя катетеры и отцеплять датчики.

Это было странно. Очень странно — большое волосатое тело. И оно моё. Может и не такое волосато-мускулистое, сплошь тестостерон и адреналин, как у морпехов. И даже не такое как у докторов и умников.

Но оно было однозначно взрослым!

Как-то даже не по себе.

Одежда лежала на кушетке, я торопливо натянул трусы, влез в брюки. Всё форменное, но непривычно большое, и даже крой другой, не как у детей.

Я вдруг ощутил странное чувство. Непривычное, то ли забытое, то ли никогда не испытанное. Наше детство прошло в постоянных обследованиях и тренировках, в кабину влезаешь нагим, моешься после полёта в душевых вместе, воскресаешь голышом… мы, наверное, толком не научились стесняться.

Мы — оружие. Меч не стесняется, когда его достают из ножен.

А теперь на меня нахлынуло незнакомое чувство.

Да я же… нет, правда, что ли… стесняюсь?

И не только Элю. Я даже эту незнакомую чернокожую малявку, спящую по соседству, у которой в мозгах ни единой мысли нет, стесняюсь!

А ещё того, что вдруг кто-то войдёт, а я полуодет!

Я торопливо принялся застёгивать рубашку. Потом потянулся за носками. И оторопел — на подошве у меня была выведена маркером девятка! Я же не рисовал её!

— У вас есть привычка рисовать цифры, а на этой не было номера, — сказала Эля. — Я подумала, что тебе будет приятно и взяла на себя смелость пометить клона.

Я откашлялся. Натянул носки. Застегнул утяжелители. Сказал:

— Эля, извини. За внешний вид. Ладно бы я был дитём…

— Ангелы видят иначе, что мне человеческая нагота? — равнодушно ответила она, продолжая стоять над девочкой. — Твоё тело, её тело — ничто перед бесконечностью. Вся плоть — трава.

— Но ты сейчас не серафим, парящий между звёзд, — сказал я и снова поразился своему голосу: грубому, мужскому. — Ты в человеческом теле.

— Потому что ты меня в нём запер, — пробормотала Эля.

— Что? — поразился я. — Ты о чём?

— Неважно, — она повернулась. В её лице было нечто большее, чем снисхождение, скука или раздражение. Что-то совсем огромное и чуждое. — Я вижу, как бьётся твоё сердце, как сокращаются мышцы, как железы выбрасывают гормоны. Как делятся и умирают твои клетки. Как синаптические пузырьки в нейронах выплескивают медиаторы и ферменты. Как ионы проходят сквозь коннексоны. Как рождаются и умирают твои мысли! Это — и есть ты!

— А как же душа? — выкрикнул я. Само вдруг вылетело. — Душу ты видишь? Нам было обещано, что она есть и бессмертна.

— Сто десять миллиардов людей родилось и умерло только на этой Земле. Что для меня твоя душа, подумай сам!

Я растерянно смотрел на Элю. Ничего себе её торкнуло! С чего бы вдруг так?

— И всё-таки извини, — сказал я. — Мне неудобно как-то. И большое спасибо, что спасла меня.

До меня вдруг дошло, что мы стоим рядом и я смотрю на неё сверху вниз. Потому что я банально выше ростом. Потому что я ну почти совсем взрослый, а она девчонка лет семнадцати!

Ну, то есть на самом деле всё совсем не так и ужасно запутано, но если говорить про тушки…

И вдруг Эля рывком подалась ко мне! Уткнулась лицом в грудь. И зарыдала!

Меня охватила какая-то паника. Я стоял, опустив руки, потом неловко погладил её спине. Крыльев сейчас не было. И эти белые одеяния словно расступались под ладонью, есть ли они вообще, или сплошь видимость и Эля стоит голышом…

При этой мысли я как-то весь напрягся.

— Эля… Эля, извини! Эля, если я что-то не так сказал… — пробормотал я. — Тебе нельзя плакать, ты же это… ключевая сущность серафима… темная материя и чего там ещё… устойчивое нарушение топологии, да?

— И… почему… нельзя? — не прекращая реветь, спросила она.

Так однажды ревела Маргарита, её тушка выросла совсем взрослая, и у неё был роман с Максом из третьего крыла, тоже удачливым пилотом, а потом Марго погибла, воскресла и вышла к Максу на взлётку мелкой смешной девчонкой, а тот ей что-то сказал извиняющимся тоном, и Марго начала рыдать и убежала к себе…

Всем, кто присутствовал тогда было неловко, и самому Максу тоже, он разводил руками и жаловался своей эскадрильи, а те хлопали его по плечам и сокрушались…

— Не знаю! Ты сейчас плачешь, а где-нибудь кислотные дожди идут! Или планеты взрываются!

— Пла… плане… планеты не взрываются!

— Совсем?

— Ну, если их… — она глубоко вздохнула. Рассмеялась, ухитрившись не перестать при этом плакать. — Это ты… извини. У меня истерика! Это человеческое… я не могу сейчас… контролировать себя…

Я не знал, что сказать. Смеяться или плакать. Я обнял её и сел на кушетку, посадив себе на колени. Это вышло само собой, естественно, и ни она, ни я не смутились. Я просто