Целитель - Михаил Васильевич Шелест

Когда её вытянули сеть лежала на берегу большой колбасой, наполненной рыбой. Поморы стали исполнять какой-то ритуальный танец не обращая на нас внимания.

Мы тоже не выказывали им особого внимания, не желая показаться назойливыми. Люди делом занимаются, однако… Однако, вскоре от рыбаков отделился один человек и подойдя ко мне, стоящему впереди всей кавалькады, спросил по-русски:

— Из Новгорода?

Я кивнул.

— В монастырь?

Я кивнул.

— Много вас, — покачал помор головой. — Паломники?

Я кивнул.

— Много кочу ходить туда-сюда надо. Лошади тут оставить надо.

— В тот коч войдёт лошадь, — сказал я и помор вздрогнул.

— Думал, что ты из молчальников, — сказал рыбак.

Был он одет в куртку мехом вовнутрь с капюшоном, сапоги из рыбьей кожи, теряющиеся где-то под курткой, опоясанной кожаным ремнём. У него было не сильно плоское лицо.

— Я боярин Колычев, хозяин этой земли.

Помор вскинул кустистые брови и полез в лохматую бороду правой пятернёй.

— Э-э-э… Так, э-э-э, в государеву казну всегда подати платили…

— Теперь мне будете, — сказал я и посмотрел ему в глаза.

— Тебе, так тебе, — пожал плечами помор. — Нам ещё и лучше. Никуда везти не надо. Ты здесь жить станешь?

— Фёдор Степанович, я.

— Добре! А я Афанасий. Староста сельца, называемого Сорока.

— Почему — сорока? — удивился я. — Здесь много таких птиц?

— Это что-то по карельски, — отмахнулся помор. — Так море здешнее называлось. Вы где остановитесь. У нас сельцо махонькое и избы махонькие, а ребятишек в каждой по трое-пятеро. Не сможем постой дать.

— Мы сами обустроимся. Нам лес сосновый нужен, чтобы лодьи построить и жильё срубить.

— Сами? Тадысь ладно! — обрадовался староста. — Можно на том мысу, где Шыжня впадает в море. Там добрый лес, ровный. И на жильё и на коч сгодится.

Мне не терпелось переправиться на остров и пуститься в путь к горе на которой стоял челнок. Но пешим ходом до него по сосновому лесу добраться будет сложно. Хоть и десять километров всего. Это если идти от монастыря. Дорога там должна была быть. Это было самое высокое место на острове, куда должны были добраться и поставить на этом холме высотой в восемьдесят метров, что-нибудь. Либо часовню, либо просто крест.

Был я в своё время на Соловках и видел этот холм с колокольни Спасо-Преображенского собора. Понятно, что «наш» сорокаметровый каменный собор был несколько выше тех деревянных церквей, существующих, сейчас. Но всё-таки. И с двадцати метров можно вполне увидеть «шишку». Там несколько таких шишек, но моя самая крайняя «левая». О, как я хотел добраться до этого холма!

Глава 19

— Ты, батюшка, говорил, что был здесь? — спросил я, назначенного не без участия государя Василия Ивановича игуменом Соловецкого монастыря, Вассиана.

— Был, Федюня. На погребение преподобного Иосифа приезжал

— Ну, почему меня все зовут, то Мишаня, то Федюня? — со вздохом подумал я. — Наместник я государев, или мальчишка, который просто погулять вышел? Но, с другой стороны, и я его не называю Высокопреосвещенством, как по уставу положено.

— И как тут житие?

— Хм! Житие трудное, но где и кому сейчас легко? Однако, монахам помогает в трудах постоянная молитва, а как ты тут сможешь?

— Ну, да, ну, да… Ну, так и я в постоянных трудах и с ежечасной молитвой, и люди мои, — дёрнул плечами я. — Сам, небось, видел.

— Видел, видел. Не отстаёшь от своих людей в трудах, ни в походе, ни здесь, на строительстве городка. И молишься усердно. Но готов ли ты в таких трудах жить постоянно?

— Ты о моих словах про монашество? Так, э-э-э, время покажет. Пока у меня особое поручение от государя: укрепить земли здешние и уберечь от поругания ворогами. И от захвата.

— Да-да… Мы говорили с тобой об этом. И снова спрошу тебя, Федюня…

— Ваше высоко-преосвященство, много раз просил тебя не называть меня так. Терплю сие Имя только от государя, потому, как он любит меня. Ты же, отче, не знаешь меня так хорошо, как он, а потому любить меня не можешь. Фёдор я, а по отчеству Степанович, наместник земли Беломорской. Говорили мы с тобой уже об этом, а ты всё: Федюня, да Федюня.

— Кхм! Прости, Фёдор Степанович. Всё про чин твой боярский забываю и про наместничество. Зело прост ты в обращениями с людьми своими. На одной с ними планке стоишь, а потому и не думаешь про тебя, как про наместника.

— То мои люди и мои с ними отношения. Они мне все, как братья и я им, как брат.

— Вот и я говорю. Ещё раз извини, Фёдор Степанович и дозволь спросить.

— Да, спрашивай, — пожал я плечами.

Не выказывал я пиетета сану его, хотя и не принижал, вот Вассиан и недоумевал. За всю полуторамесячную дорогу к устью Выги мы с ним перекинулись едва ли не десятком фраз. Молились вместе, да, но и только.

— Не понятно мне, почему тебя выбрал государь для столь важного и ответственного дела, как местничество на Белом море?

— Хм! Ну, так и спросил его бы. Тебя же, отче, государь тоже за что-то возлюбил. Доверяет тебе. Вон, монастырь доверил, что на дальней государевой границе стоит. Тоже могу тебе задать такой же вопрос.

— Хм! Но я-то убелённый сединами и отягощённый жизненным опытом старец, а ты отрок по возрасту.

— Правильно ты сказал, отче. Не всякий старец, убелённый сединой в бороде, разумен.

— Кхм! Это ты кого имеешь ввиду, Фёдор Степанович?

— Кого имею ввиду? Да, хотя бы — еретиков и схизматиков. Мало ли таких и у нас на Руси?

— Кхм! Разумно! Не мало, — согласился игумен и от меня отстал.

Я с трудом сдерживал себя, чтобы не отдать ему одну из своих матриц, отобранных у уже проникшихся моими знаниями и идеями жителей Данилова городка. Но удерживал себя. Всё и так шло ровно. И так Соловецкий Монастырь выполнял свои функции центра православия, вбирая в себя самых стойких во всех отношениях людей.

А с другой стороны… Ведь у нас во Владивостоке зимой температуры и пониже бывают. И ветры такие, что мама не горюй! Соловки ведь удивительное во всех отношениях место