Кризис самоопределения - Бен Элтон

На похоронах Крессиды Бейнз Родни Уотсон неизбежно оказался в центре внимания. Единственный мужчина, которому дали слово.

– Она была воительницей, – нараспев проговорил он, упиваясь глубокими переливами своего чудесно мягкого голоса, – и неистовой, неистовой поборницей ретроспективной справедливости для всех женщин. Она была мне вдохновением. Наставницей. И подругой. Свой отважный священный поход она совершала, попросту говоря, для того, чтобы “пробуднуть” прошлое. Не только списать сексизм на свалку истории желала она. Она желала сексизм из истории списать начисто. Да! В этом состоял ее неистовый, отважный поход. Поход, в котором мне досталась честь участвовать и которому я посвящаю мои теперешние гастроли спектакля “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом”. Этот спектакль вдохновила сама Крессида, и я продолжу вкладываться в него, распространяя франшизу на постановки по всему миру, пока всем скончавшимся пережившим домогательства того ужасного мужчины не будет воздано по справедливости. А самой Крессиде я посвящаю мой грядущий фильм “Королевский чулан”, который, как мне известно, ее очень воодушевлял. Крессида была мне путеводной звездой, а я – ей, я знаю. Она говорила: “Помним их”. А я скажу: “Помним ее!” Да! Помним ее! Помним ее! Помним ее!

Он, в общем, ожидал аплодисментов и, не услышав их, расстроился. Впрочем, это все же похороны, и, господи ты боже мой, не на нем одном сошелся свет клином. Люди просто ведут себя почтительно – и в этом очень правы.

По дороге к себе на квартиру Родни был слегка пьян. Семейство Бейнз устроило вполне приличные поминки, а поскольку Родни взял себе за жесткое правило никогда не уходить от дармового шампанского, дома он объявился ближе к вечеру.

Он задремал в просторном кожаном кресле и проснулся от телефонного звонка. И очень хорошо, потому что бог знает, сколько бы он проспал, а на вечер у него был запланирован приятный ужин с друзьями в “Вулзли”^[114].

Звонила его агентесса.

– Дафни! – сонно пробормотал Родни. – Рад тебя слышать. В “Стэндард” ничего пока не появилось? Насчет моей речи на похоронах? Я знаю, что они там были, – заметил ту конченую профурсетку из отдела светских сплетен, которая сказала, что я нажрался на запуске новой “Суперзвезды” Эндрю^[115].

– Роддерз, дорогой, – отозвалась Дафни, не обратив внимания на его вопрос, – кто такая Рут Коллинз?

Родни на миг задумался. Голова у него была не самая ясная.

– Рут Коллинз? – повторил он вяло. – Какой-то звоночек вроде звенит.

Звенел же отнюдь не звоночек. Звонил колокол – и звонил он по Родни.

– Это не она ли давала Беатриче моему Бенедикту^[116] в Чичестере в восьмидесятые? – спросил Родни, пытаясь всмотреться в прошлое.

– Она не актриса. Она костюмерша. Судя по всему, работала с тобой на “Слишком женатом таксисте”^[117] в “Танбридж-Уэллз” и на одних гастролях “Пипса”.

– О господи, ну да, конечно, – ответил Родни, ощутив легчайший намек на беспокойство. – Да, точно, она. Милейшая девушка. Как она поживает?

– Она только что написала в Твиттере, что ты при ней мастурбировал, пока она надевала на тебя парик.

– А. – Долгий, глубокий вдох. – Неужели?

– Поставила хештег #ЯПомнюЕго.

Родни выбрался из своего громадного кресла и налил восемнадцатилетнего односолодового из изысканного графина (подарок “Королевского Хеймаркета”^[118]), стоявшего на тисненой кожаной подставке (подарок поклонницы – вот же дурашка, кучу денег небось стоило) на очаровательной инкрустированной тумбочке из орехового дерева (отдали по дешевке, антикварный рынок на Кингз-роуд, ездил просто поглазеть, но не смог устоять).

До чего приятная, приятная у него жизнь. Ну нельзя же ее целиком и полностью просрать? Или можно?

– Родни? – подала голос Дафни. – Ты здесь?

– Да. Здесь.

– Ты действительно мастурбировал в присутствии Рут Коллинз, когда она надевала на тебя парик на танбриджском показе “Слишком женатого таксиста”, дорогой мой? Важно, чтобы я знала.

Он в некотором смысле ожидал этого.

С тех пор как попер #ЯТоже, Родни задумался. Конечно же. А какой полнокровный славный старикан не задумался бы? Время от времени поздними вечерами он маялся припадками страха при воспоминании о каком-нибудь своем шаловливом поступке. Из тех, какие тогда были совершенно приемлемы.