Дворянство. Том V - Дмитрий Лим

— Не ты, а мы, — запротестовал я. — Если всё пройдёт так, как ты сказала, мы станем единым целым. Во всех смыслах. И мы станем богом, а не только ты.

— Я не могу сказать наверняка, что произойдёт в том случае, если мы возвысимся, — начала она. — Когда мы начали делиться от одной, основной массы… так скажем, от бога, мы получали лишь крупицу силы. Но мы понимали, что в зависимости от нужного направления, правильных решений, мы можем сами стать этим целым, этим богом. Стать чем-то воистину сильным.

— Стоп, — перебил её я. — То есть, когда вас… ну, симбионтов, отделяли от себя боги, они давали вам разум?

— Бог — это огромный муравейник, — начала терпеливо объясняться симбионт. — Каждый муравей — это отдельный симбионт. Вместе, в одном муравейнике, мы единый разум. Вне его — мы индивидуальны. Какой-то муравей красный, воинственный и сильный. Какой-то маленький и слабый, как самый обычный строитель. Кому-то везет, а кому-то нет.

— Ничего не понимаю, — отозвался я. — То есть бог состоит из…

— Миллиарда таких, как я, — улыбнулась она. — А может, и больше. Никто не знает наверняка. Но каждый симбионт помнит время отщепления от муравейника. Точнее, каждый первоначальный симбионт. Когда от этого симбионта начинает отделяться крупица, становится самостоятельной, та крупица не знает и не помнит ничего. Но симбионт, который отщепляет от себя эту часть, становится условным основателем. Прародителем нового поколения.

— Ну, ты коротко мне объявила, как появляются другие маги и мутанты, — улыбнулся я. — А ты, ты создавала других?

— Никогда, — отмахнулась она. — Миша Аляев был одним из первых носителей. Как и тысяча других. Но он был в спячке.

— Это как?

— Это отдельный вид носителей, которых, так скажем, заморозили. Погрузили в сон боги, чтобы те проснулись в нужный им момент. Так и появились первые зачистки. Я проснулась спустя два века, как появилась на свет, и уже в теле потенциального носителя начала развиваться. Он не мог помнить, кто он такой, потому что был безродным и безвольным. А я не могла полностью развиваться после выхода из сна. Именно поэтому я подтолкнула его к опыту, — огорошила меня новым признанием симбионт. — Именно я позволила поставить на себя ограничитель, но начала развивать своё тело. Именно я начала разделяться во время смерти своего носителя.

— То есть ты хочешь сказать, что сама подстроила смерть Аляева и получение нового тела без этого ограничителя силы?

— Именно. Михаил думал, что действует индивидуально. Что он делает то, что хочет. Но на самом деле, всё это время я подкидывала ему идеи, мысли, двигала его совершить безумный поступок. И в итоге я сейчас здесь, а он забыт навсегда.

— Допустим, — согласился я. — И все первоначальные наёмники такие же?

— Все, — кивнула она. — До единого. Взять того же Эдварда Тойвовича, — она села, по-турецки скрестив ноги, напротив моего физического тела. — Он тоже был первоначальным наёмником, в твоем понимании. Солдатом бога, которого погрузили, как и меня, в долгий сон перед тем, как тот мог понадобиться. По итогу, со своим ограничителем он смог стать сильным, среди своих новых детей, которых он подбирал и обучал. И мог бы прыгнуть выше своей головы, если бы смог избавиться от такой мелочи, как барьер внутри. Если бы осмелился умереть, как это сделала я.

— И таких, как он, тысячи? Ну, как ты…

— Каждый лидер рода, который стал боевым, как минимум являются детьми сна. Нет, разумеется, множество родов являются вторичными ответвлениями и так далее, но большинство гильдий, большинство малых родов с большим боевым потенциалом, имеют лидера, который был в долгом сне. И который всё равно является первородным после бога, симбионтом.

— Занимательно, — согласился я. — Но для чего…

— Пора, — перебила она меня, не давая договорить. — Последний артефакт сейчас будет в твоей руке. Выдержи его силу, пожалуйста. Нам осталось совсем чуть-чуть.

На этой «доброй» ноте, она коснулась моего лба, и из ниоткуда появилось давление. Словно меня что-то пыталось втянуть и этим «что-то» было моё тело.

Я открыл глаза после серии коротких пятен перед лицом, уже будучи в своём теле и почувствовал адский жар и холод одновременно. Помотал головой в разные стороны, чтобы прийти в себя и получил огромную порцию боли.

Слева, оттого что мою плоть выжигает последний артефакт с чёрной маной. А справа, оттого что мою ладонь полумесяц попросту переморозил. Я даже не чувствовал правую руку как свою, словно её никогда и не было.

Последний артефакт перевёл свою силу, через мои вены и сосуды. В следующий миг произошло нечто. Я отпустил чёрный артефакт, чтобы вцепиться в свою правую руку. Она словно разморозилась и начала гореть, но это было не так.

Полумесяц действительно раскалился до состояния… даже не знаю, до какого. И начал переплавлять плоть под собой, погружаясь в ладонь. Я закричал от боли, которую было невозможно терпеть и…

Когда полумесяц коснулся кости моей руки, боль ушла. Ушёл жар, ушло горение, а ладонь начала затягиваться прямо на глазах, закрывая под собой скрытый артефакт, который отныне, находился в моей руке.

Навсегда.

* * *

— Ну, покойтесь, — улыбнулся Владимир Петрович, вырывая первого мага из машины, на которую он только что спрыгнул.

Следом выдёрнул через лобовое стекло второго мага в красном костюме, и, отправляя его голову в полёт, отшвырнул тело в сторону, начиная разрывать металл крыши под собой.

На удивление, Ярослава не оказалось внутри и стоило тому поднять голову, как он увидел ещё одну машину.

— А, так ты на двух сегодня, — оскалился он, делая грациозный прыжок в двадцать метров до следующей машины.

Капот промялся в тот же миг, как его ноги коснулись металла. Двигательный отсек провалился, а машина аж чуть приподнялась от такого давления.

Два мага огня в красных костюмах, один из которых был водителем, успели огрызнуться перед тем, как Владимир Петрович сорвал крышу и этой же крышей отрубил им головы.

Немного опалили его лицо и грудь, но иммунитет, который он имел давно против магии огня, не дал ему получить уж какие-либо серьёзные повреждения.

— Не сегодня, слабачки, — пробормотал себе под нос, наконец, увидев свою цель. — Ну что, Ярослав, пойдём домой?

Волконский был как-то странно