Машина смерти - Антон Орлов

Поль запомнил только две смежные комнаты, и он как будто узнал их. Стена, отделявшая комнаты от коридора, превратилась в руины, это тоже совпадало с его впечатлениями.

Имя Саймон могло принадлежать как человеку, так и автомату, у Лиргисо была привычка давать домашним роботам имена. Вероятно, это напоминало Живущему-в-Прохладе его безоблачное существование на Лярне, где у него было множество рабов. Поль запомнил его фразу: «Саймон, мерзавец… Как он это сделал?» – но о ком или о чем шла речь, можно было только гадать.

– Черт, как я мог забыть… – Поль вдруг оживился. – Топаз!

– Какой топаз? – удивилась Тина. – Камень?

– Нет, животное. Лиргисо, перед тем как телепортироваться, запихнул его в сумку. Странно, что я об этом забыл… – Поль поморщился, словно всплывшее воспоминание причиняло ему неосознанный дискомфорт. – Это важно. Если он привез на Нез животное, он должен был обратиться в ветеринарный контроль и оформить документы. Надо выяснить, как это существо называется, и навести справки.

– Точно, Ивене он тоже говорил, что у него есть домашнее животное, но показывать не стал. Сказал, что оно страшное.

– Этот зверь скорее нелепый, чем страшный, – воспоминание заставило Поля слегка улыбнуться. – Такая пушистая декоративная подушка на паучьих ножках. Головы я не заметил, а хвост вроде был. Оно сине-зеленое в полоску, чуть поменьше Ольгиного кота. Круглые желтые глаза, потому и Топаз. Оно испугалось огня и начало метаться, потом забралось наверх, а Лиргисо поймал его. – Поль снова поморщился.

– Этот Топаз неприятно выглядел?

– Нет. Дело не в этом. – Он говорил отрывисто и продолжал морщиться. – Когда хороший человек совершает непорядочный поступок, это коробит. И когда наоборот, то же самое. Законченный подонок, которого я при первой возможности убью, не захотел бросить в огне свое домашнее животное – меня это немного выбило, и я постарался выкинуть это из головы.

– Видимо, Лиргисо к нему привязан.

– Я опять поступил непрофессионально, – угрюмо констатировал Поль. – За дело меня все-таки из полиции выгнали… Лиргисо наверняка уже убрался с Неза вместе с Топазом, кордон ведь сняли, а если бы я раньше вспомнил…

– Вряд ли этот Топаз единственный представитель своего вида, – попыталась утешить его Тина. – Не такая уж это важная улика, сейчас многие держат экзотических животных. Лучше иди к Ивене и пригласи ее на прогулку, хорошо?

Вначале показалось, что забытье было недолгим, но времени прошло порядочно: очнулся Саймон уже не в парке доктора Суйме, а в незнакомом помещении.

Он лежит на полу. Руки скованы за спиной, слышны негромкие голоса – Медо с кем-то разговаривает, а на потолке сидит огромный светящийся паук с темным крестом на спине…

Из горла рванулся крик, но потом Саймон разглядел, что это просто светильник в виде паука. Изыск вполне в духе Эмми.

Небольшая круглая комната, стены, пол и потолок бежевые в темных асимметричных пятнах, отливают перламутром – неприятная раскраска, напоминающая о влажной коже амфибий. Мебели нет. Еле намеченная тень сбоку – значит, сзади находится какой-то предмет.

После нескольких неудачных попыток Клисс сумел приподняться и оглянуться: робот-охранник, модель «цербер», черный, зловещий, не лишенный сходства с пауком. Н-да…

Он прислушался к голосам: речь шла о пластической операции, о восстановлении внешности. Неужели это про него? Он думал, что Медо убьет его, а тот собирается вернуть ему прежний облик… Саймон насторожился: не может быть, чтобы тут не крылось никакого подвоха!

– Доктор, вы сможете прооперировать его без наркоза?

– Мы не делаем такие операции без наркоза… – собеседник Эмми как будто слегка опешил.

– Даже если я очень попрошу? Даже если я предложу вам утроенный гонорар?

Пауза.

– Вы хотите, чтобы пациент остался жив?

– Да.

– Понадобятся специальные препараты, чтобы организм выдержал… И чтобы пациент сохранял во время операции полную неподвижность. Это дорогие и редкие лекарства.

– Доктор, я могу обеспечить все, что угодно. Если нужно что-нибудь редкое лично для вас, в порядке ответной услуги… Разумеется, в качестве подарка.

– Даже?.. – Врач понизил голос, и Саймон не разобрал названия.

– Даже это, – рассмеялся Медо. – Итак, мы договорились? Пластическая операция плюс лечение обширных ожогов, сумму своего обычного гонорара помножьте на три.

– Можно взглянуть на пациента?

– Он здесь. На всякий случай наденьте маску.

Разошлись дверные створки, такие же перламутрово-пятнистые, как все остальное в этой комнате. Эмми был в иссиня-черном чешуйчатом костюме, его гость в мешковатых белых шортах и рубашке с мигающими картинками, словно его выдернули с пляжа или из какой-нибудь демократичной курортной забегаловки. Саймон уставился на них отчаянно и испуганно.

– Я не вижу у пациента обширных ожогов, – вполголоса заметил врач.

– К вам на лечение он поступит с ожогами. Он недавно спалил мою виллу – будем считать, что он пострадал при пожаре. Идемте, я провожу вас в ваши апартаменты.

– Простите, я рассчитывал вернуться сегодня домой…

Они вышли, створки закрылись, но Саймон продолжал слышать голоса.

– Доктор, вы же неглупый человек. – Эмми говорил мягко, но с еле уловимыми опасными нотками. – Думаю, вам известно, какая сумасшедшая награда обещана за мою голову?

Доктор что-то промямлил в ответ.

– Я не хочу подвергать вас столь жестокому искушению. Вдруг вы решите, что сдать меня выгоднее, чем сотрудничать со мной? Мне тогда придется убить вас, а я не хотел бы… тем более что у вас семья, дети. Кстати, у вас очаровательные дети, я их видел на пляже… Да не бледнейте вы так, я никого из ваших близких не трону, если мы не поссоримся. Вы останетесь здесь, пока будете работать с пациентом. Это ведь займет немного времени, не больше одного рау?

Голоса затихли. Рау – пятидневный незийский цикл, чередуется с девятидневным циклом геамо; в одном здешнем месяце два рау и два геамо, или три рау и два геамо, или два рау и три геамо – в зависимости от того, какой месяц. Размышления о незийском календаре помогали Саймону отвлечься от других мыслей, и все равно к тому времени, как Медо вернулся, он начал дрожать.

Ну конечно… Он даже не удивился: на левом плече у Эмми сидел Топаз и с неприязнью глядел на пленника желтыми глазищами. Так и есть, мерзкая тварь живет и здравствует! Если уж не везет, так не везет по всем статьям.

На лбу у Медо был нарисован цветок прихотливо-сложной формы; веки, губы и ногти сиреневые. Свои длинные каштаново-сине-сиреневые волосы он перебросил на одну сторону, через правое плечо – видимо, чтобы Топаз в них не вцепился.

– Саймон, этот символ означает, что я имею право судить тебя, и мой приговор никем не может быть оспорен. – Медо прикоснулся к рисунку на лбу. – Это энгфрэйонгха, – он произнес название с каким-то нечеловеческим горловым переливом, похожим на рыдание, – плотоядный болотный цветок, пожирающий насекомых. У меня на родине он считается символом правосудия, которое господа вершат над своими рабами. Я буду судить тебя как раба. Ты хотел сжечь заживо меня и тех, к кому я привязан, – это тяжкое преступление, и наказание будет соответствующим.