Гоцюй - Джин Соул

Впрочем, за усердный труд он наградил её коробочкой с цветочным печеньем, которое загодя раздобыл, чтобы побаловать её. Девушкам должны нравиться сладости. Он угадал с подарком, она ела печенье с явным удовольствием. Сам он сладкое не любил, потому развлекал её, рассказывая какие-то забавные случаи из собственного детства. Она засмеялась.

– А тебе идёт, – сглотнув подступивший к горлу ком, сказал У Минчжу. – Когда ты улыбаешься, ты… как солнце.

Он с трудом мог описать нахлынувшие на него чувства. Никаких слов не хватило бы, чтобы объяснить, что творилось у него в душе и на сердце, когда она улыбалась.

Через несколько дней она отдала ему вышитый платок. Швырнула в лицо, когда он пропустил крепкое словечко насчёт её мачехи, и велела не прилетать больше, раз он не уважает «матушку». У Минчжу вздрогнул, когда платок накрыл лицо, сразу же припомнились кошмары. Он преодолел себя и свои страхи, снял платок со своего лица и на вытянутых руках стал его разглядывать.

Это действительно был вышитый платок, вот только вышивка… Он затруднялся сказать, что на нём было вышито.

– Это что? Лотос? – уточнил он.

– Чжилань.

– О… так вот как она выглядит?.. Значит, всё-таки какой-то вид лотоса, – пробормотал У Минчжу.

Он развернул платок, чтобы взглянуть на изнанку, и бровь его поползла вверх. Сколько же там было спутанных и оборванных ниток!

– Ни слова! – свирепо предупредила Цзинь Цинь, заметив, что он вот-вот рассмеётся. – Это. Односторонний. Платок.

– Как скажешь, – покорно согласился У Минчжу. – Мне нравится. Правда. Я буду его беречь. Никому не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.

Цзинь Цинь сердито запыхтела, приняв это за оскорбление.

Но У Минчжу имел в виду совсем другое. Залогом чувств – не хвастаются. Его хранят, берегут и лелеют, как драгоценность.

Он и есть драгоценность – ведь это первый подарок, который У Минчжу получил от Цзинь Цинь.

94. Этот молодой ворон геройствует

Стоя у портала, У Минчжу кривил губы и постукивал по ним указательным пальцем в задумчивой манере. Лететь или остаться дома, как велела ему – подумать только, что кто-то осмеливается указывать этому молодому ворону! – Цзинь Цинь. Она сказала, что они не встретятся в этот день. Будто бы на горе Певчих Птиц праздник – в честь столетия какого-то тетерева, и она должна там присутствовать, поскольку на торжество соберутся все птицы без исключения. Ей позволили – так она выразилась.

– Чествовать всей стаей какого-то старого тетерю? – хмуро спросил У Минчжу. – Он что, такая важная птица?

– Конечно, важная, – удивлённо отозвалась она. – Он ведь такой старый.

– И мудрый? – не удержался от смешка У Минчжу.

– Ну… – смутилась она тотчас же, – просто старый.

У Минчжу не было дела до какого-то слабоумного старика. Занимало его совсем другое. Цзинь Цинь сказала, что на празднике соберутся все птицы, значит, и её жених тоже там будет. Потому ей и позволили прийти. «Позволили». Какое мерзкое слово! С ней, наследницей целого клана, обращаются как с жалкой служанкой! «Позволили»…

«Поглядел бы я на того жениха», – мрачно подумал У Минчжу, и это решило дело.

Он, таясь, пролетел полгоры до праздничной площади, уселся на коньке одной из крыш, сливаясь с тенями, и внимательно разглядывал происходящее, злясь всё сильнее с каждой минутой.

Тетерев был дряхлым стариком, невпопад хихикающим и пускающим слюни, его возили в деревянном кресле. Понимал ли он вообще, что праздник устроили в его честь?

Цзинь Цинь он заметил сразу, хоть она и казалась бледной тенью себя самой – такое невзрачное платье на ней было. И треклятая мяньша на лице! Рядом с ней стояла разряженная женщина – её мачеха. У Минчжу проникся к ней ещё большей неприязнью. Он прекрасно понимал, кто велел девушке так одеться и почему. Хочет самоутвердиться за счёт безропотной падчерицы. И она же толкнула Цзинь Цинь к какому-то высокому и никчёмному на вид парню. Этот, что ли, её жених? Глаза У Минчжу заледенели, он неотрывно следил за ними. Из-за царящего на празднике шума-гама слышать он их разговор не мог, но, кажется, протекал он не слишком гладко. Жених выглядел заносчиво и глядел на невесту с пренебрежением.

Вот только… почему это у неё покраснели уши? Не мог же он ей понравиться? Ведь не мог же?

У Минчжу, пожалуй, впервые в жизни почувствовал неуверенность в себе и… что это было за чувство? Ему хотелось выклевать этому петуху глаза, чтобы он не смел даже смотреть в сторону Цзинь Цинь. А её… утащить и запереть где-нибудь, чтобы никто, кроме него самого, не мог на неё глядеть, не мог с ней разговаривать… и чтобы краснела она тоже исключительно в его присутствии.

О, так это была ревность…

– Трёхногий! – вдруг завопил кто-то, и У Минчжу с лёгкой паникой увидел, что всеобщее внимание теперь обращено на него. Как его вообще заметили?

Стражи-журавли сейчас же накинулись на него, стражи-цапли попыталась отрезать ему путь к отступлению. У Минчжу в птичьей форме был изворотливым и мог дать фору даже быстрокрылому стрижу, но их было слишком много. Что ж, он хотя бы мог выплеснуть на них свою накопившуюся злость и бросился в драку. Клюв у него был тяжёлый, и он редко промахивался. Метил он в голову, но не чтобы убить или покалечить, а чтобы сбить птицу с полёта. Ему удалось нырнуть в образовавшуюся в обороне прореху. Стражей он потрепал знатно, но и ему досталось: крыло было ранено.

Вгорячах он летел быстро, но с каждым взмахом крыльев сил у него убавлялось, а траектория становилась ломаной. Если он не укроется где-нибудь, стражи его догонят и убьют, в этот раз он не сможет от них отбиться – не с таким крылом.

Не особенно раздумывая, он полетел к заброшенному полю чжилань. Ему хотелось думать, что Цзинь Цинь не выдаст его. Ему нужно время, чтобы собраться с силами. Когда стемнеет, он сможет ускользнуть с горы незамеченным: певчие птицы подслеповаты в сумерках, зато он отлично видит в темноте. Он почти рухнул на пороге её хижины, с трудом превратился в себя и завалился внутрь, левая рука провисла, рукав обагрился кровью.

Он окинул взглядом скудную обстановку и заскрежетал зубами. Но злиться не было сил, к тому же он услышал снаружи торопливые шаги. Он притаился за дверью и быстро втянул девушку внутрь, зажимая ей рот ладонью.

– Не шуми, это я, – хрипло сказал он.

Цзинь Цинь вырвалась и сердито на него воззрилась.

– Я же говорила тебе не прилетать! – крикнула она, толкая его в плечо.

У Минчжу попятился, ухватившись за руку, и не сдержал болезненного вскрика. Её взгляд замер на его плече.

– Ты… ранен?!

У Минчжу не собирался показывать ей свою слабость, а потому ответил небрежно:

– Царапина, не стоящая упоминания… Эй, что ты делаешь?!

– Снимай одежду! – велела она, вцепившись ему в рукав.

– Это домогательство, – заметил У Минчжу, прикрываясь руками.

Она рассердилась и изругала его последними словами. Он несколько смутился и отвёл взгляд, признавая вину. В ней явно было больше беспокойства за него, чем злости. Неохотно он снял верхнее цзяньсю, спустил с плеча нижнюю рубашку, открывая рану. Это было не стеснение, но… он знал, что женщины боятся вида крови, и ему не хотелось пугать её ещё сильнее. Она не испугалась. Какая храбрая птичка…

Он сидел тихо, пока она обрабатывала и перевязывала его рану, старался не морщиться и вообще не глядеть в её сторону. Она стояла слишком близко, он физически чувствовал её тепло и запах. А он полураздет, и она не может не смотреть на него, потому что с закрытыми глазами рану не обработаешь… Если это продлится достаточно долго, он покраснеет. Как глупо он будет выглядеть тогда!

– Говорила же не прилетать, – сердито сказала она и так затянула повязку, что он едва