Очищение - Олег Верещагин

– Не убивайте меня. Пожалуйста.

– Расскажи и иди, – вроде бы даже удивился Хузин. – Милый мой, да если ты начнешь говорить и правду расскажешь, я тебя не то что пальцем не трону – я к тебе и подойду-то только для того, чтобы с крючка снять. Как работник ты – не велик прибыток, на продажу – чистеньких-домашненьких наловить еще сколько угодно пока можно. Ну и на кой ты мне черт? Ну давай, я слушаю. Только не ври, – он погрозил пальцем, – это я сразу почувствую.

А ведь правда отпустит, очень ясно понял Сашка. Не врет. Он не знал, откуда пришло это понимание, но оно было определенным и необманным.

В ушах бешеным скорым поездом заколотилась кровь. Сашка на секунду зажмурился. Сперва он увидел лицо Немого. И то, как светились его глаза. Потом – как вырывался из лап Хузина и тоненько визжал тот мальчишка и как кричал его брат, умоляя пощадить младшего… и волосы у обоих пацанов на глазах становились серебристыми…

Сашка открыл глаза и сказал, не сводя взгляда с добродушно-выжидающего лица Хузина:

– Сука ты гнилая. Палачуга жирный… – Хузин заморгал, его рожа стала до такой степени искренне удивленно-неверящей, что Сашка испытал острое удовольствие и почти весело закончил: – Иди у хозяина своего попроси, он тебе и расскажет, и даст.

Потом Сашка выключился. То есть он не потерял сознание, а просто ошалел от боли, взорвавшейся в самом низу живота. Поезд в голове сошел с рельсов и с ревом и грохотом катился куда-то по склону.

Первое, что Сашка подумал, когда снова научился думать, – до чего быстро может двигаться эта туша… Второе – что больно просто адски, и боль никуда не ушла, а так и осталась, только не жуткой вспышкой, а каким-то остывающим осколком. Третье – что за этой болью не ощущается боль в руках, и это хорошо.

– Нехорошо так старшим говорить, – сказал Хузин, бросая на стол резиновую палку. – Я с тобой по-доброму хотел. А ты так невоспитанно… нехорошо. И глупо, слушай. Висишь в подвале на крючке, полностью в моих руках, а дерзишь. Да если бы даже не висел, на ногах стоял, хоть бы с ножом – мне тебя сломать… – И Хузин плюнул в холодную жаровню. Задумчиво задержал на ней взгляд.

«Ой нет, это я не выдержу, – без страха (точней, его было слишком много) подумал Сашка. – Это не надо». И быстро спросил первое, что вскочило на язык, стараясь говорить спокойно:

– Думаешь, ты самый сильный?

Что интересно – Хузин честно подумал, словно бы все вспоминая и оценивая. Потом кивнул и ответил коротко:

– Здесь – да.

– Сильнее нашей власти? – как-то само собой спросилось у Сашки, он и сам удивился. Только через секунду сообразил, что мысленно опять представил себе Немого. И эти слова появились словно бы из ниоткуда.

– Какой власти? – отчетливо напрягся Хузин.

– Нашей. – Сашка сам не знал, что говорит и что имеет в виду. Главное, Хузин разговаривал и не подходил к жаровне.

– Ты власть, что ли? – прищурился бандит.

И тут Сашка, тоже честно подумав несколько секунд, ответил, уже не думая о жаровне, а думая только о том, что говорил, – от этого непонятным образом прибавлялось сил:

– Нет. Но она за меня. А ты просто плесень.

Хузин с тяжелым интересом долго смотрел на Сашку, потом медленно, задумчиво сказал – в голосе прорвалась досадливая злость:

– Ведь было же нормальное поколение. Наконец-то нормальное. Сидели у маминой юбки, никому не мешали жить, под ногами не путались, сопели в две дырочки в свое удовольствие. И вот поди ж ты… откуда что взялось… Глазенки сверкают, поза гордая, изо всех сил не показывает, что ему страшно… Может, тебе красный галстук подарить?! – прикрикнул он. – Чего молчишь, сопля помойная?! Подарить, да?!

«О чем это он говорит… и что за галстук еще, – обмирая, подумал Сашка. – Горло, что ли, перережут?! А он решил так поиздеваться?! Но я же не хочу! Не надо! Я хочу жить! Как угодно – но жить! Я повеситься хотел, но я был дурак! Я жить хочу!! Не хочу тут умирать, тут страшно!» Он едва не крикнул все это вслух, удержался каким-то запредельным усилием невесть откуда взявшейся воли. А Хузин между тем подошел ближе, впился глазами в глаза Сашки, и мальчишка поразился тому, сколько ненависти в этом взгляде. Как будто перед Хузиным был не тринадцатилетний мальчишка, а самый злейший враг. И причем… да. Враг побеждающий. Этот взгляд странным образом придал Сашке немножко уже совсем кончившихся было опять сил.

– Где твой старший? – спросил Хузин. – Немой этот, щенок беглый? Он опять тут, да? Где встречаетесь? – И вдруг упер жесткий, каменно-твердый палец под правый глаз Сашки. Вся половина головы ровно, медленно и неотвратимо налилась тупой болью. – Говори. Иначе я тебе буркалы выдавлю… медленно выдавлю, сучонок… а потом… потом отпущу. Не сдохнешь, слепому подавать будут больше. – Он хохотнул и нажал сильней. – Молчишь?! Ну, тогда прощайся с глазом…

– Не думаю, – сказал соскочивший внутрь с лестницы человек.

Хузин быстро обернулся, хватаясь за кобуру на поясе. Он сделал это на самом деле очень, ОЧЕНЬ быстро. Но все равно опоздал.

Человек стремительно шагнул-упал вперед и нанес Хузину два удара – прямой правой в солнечное и хук левой в как раз удобно подставившуюся челюсть. Хузин длинно, громко икнул нутром и тяжелой грудой мяса покорно лег у ног незнакомца.

Сашка засмеялся.

Нет, это была не истерика. Он смеялся взахлеб, с чистой, искренней радостью. Даже не потому, что его спасли, – об этом он почему-то совсем не думал. А потому, что сказка была правдой. Потому что Немой не соврал. Потому что, оказывается, зло – не такое уж сильное….

– Вы – Романов, да?! – Голос подвешенного на крюк голого мальчишки звучал ликующе, потому что он уже явно знал ответ.

– Романов, – буркнул Николай и, подойдя, стал возиться с наручниками. – Не трепыхайся ты, мешаешь… А ты Сашка? Белов?

– Да! Ага, Сашка! Белов! Женька правду говорил! – мальчишка закивал и зачастил, конечно, никак не мог успокоиться. – Я знал, что он правду говорил! То есть я не знал ни фига, я просто верил! Я вам потом бумаги отдам, у меня много записей, ценных, правда! И вам надо скорей людей послать, я покажу куда, там наши подрываются на минах! И малышня там, голодная совсем, они умереть могут! И на завод еще, на заводе убьют всех, если узнают, что тут! И к самому Балабанову… А Женька где?! Он жив?! Он с вами?!

– Женька тут, успокойся… Вот так. – Романов помог мальчишке встать на ноги, тот опустил руки и скривился, зажал запястья под мышками. – Давно он тебя?

– Да он и не трогал меня совсем почти, – Сашка помотал головой, начал осторожно растирать руки. – Только грозился… – И вдруг мальчишка признался: – Я не знаю, честно, как я молчал. Страшно было очень-очень… Вы поскорей людей к нашим пошлите, там…

– Наверху все расскажешь, одевайся давай… – Романов поднял бровь – валявшийся на полу бандос завозился. – Ого… Вот это хрях.

– Убейте его! – зло сказал Сашка и оскалился, как маленький хищник. – Он не человек, правда! Вон гильотина стоит – в прошлую пятницу он на ней двоих пацанов, один младше меня был, так кричал, что даже охранники глаза прятали, а этот…