Дом Ночи - Дмитрий Колодан

Позже, когда Ива рассказывала эту историю Матушке, и потом, когда она пересказывала ее за обеденным столом Поварихе и другим жильцам дома, на этом месте она умолкала и молчала порой по несколько минут, пока ее слушатели ерзали на стульях. Сколько она ни пыталась, ей никак не удавалось найти правильные слова, чтобы описать, что именно произошло и что именно переменилось.

– Он как будто вывернулся изнутри наружу, – сказала она, но эти слова не говорили ничего.

– Он распустился, как цветок, – сказала она в другой раз, но и это было бесконечно далеко от того, что она увидела. «Он распался», «я увидела его целиком» – каждое из этих описаний содержало лишь малую толику того, что на самом деле предстало перед ее глазами, и в конце концов она остановилась на одной простой фразе: «Что-то переменилось, и я увидела буньипа».

На самом деле он оказался не таким уж и огромным – меньше, чем Ива его себе представляла. И гораздо меньше, чем могло бы быть существо, которое включало в себя столько всего.

Впрочем, точно сказать, какого он был размера, Ива не могла. Буньип расплывался. Не в том смысле, что он ежесекундно менял облик – это было бы проще и понятнее, а в том, что он выглядел как множество существ одновременно.

Ива смотрела на буньипа и не понимала, как же он выглядит. Чудище состояло исключительно из деталей, кусочков того и этого, но эти детали не соединялись в единое целое. Ива могла видеть их по отдельности: кривой желтый коготь, круглый глаз, красную шкуру или же голый крысиный хвост. Лицо старика и лицо девочки лет двенадцати, лицо другой девочки… Однако, стоило Иве попытаться сосредоточиться на одной из этих деталей, все прочие начинали распадаться и таять.

Ива попятилась, но вдруг резко выпрямилась и расправила плечи.

– Ну? Так лучше? Быть тем, кто ты есть?

– Нет, – ответил буньип голосом Хендерсона. – Так я пуст.

Ива нахмурилась, пытаясь понять, что же это значит. Сейчас облик буньипа уподобился отражению в дрожащей воде: одновременно оставаясь неизменным и в то же время непрерывно меняясь. Долго смотреть на него было невозможно – начинали болеть глаза, но Ива продолжала смотреть, пока наконец не смогла пробиться сквозь бесконечно меняющуюся череду образов.

И там, в самой глубине, зияла дыра. Пустое место, провал. Как если бы кто-то складывал мозаику из обрезков цветных фотографий, но одного кусочка ему так и не хватило. Того самого, который должен быть на месте сердца.

– Ах, вот оно что… – тихо сказала Ива.

Буньип издал булькающий звук, который вполне мог сойти за всхлип.

– Я пуст, – повторил он. – Видишь?

– Вижу. Ты всегда был пуст, – сказала девочка, – как бы ни пытался спрятать одно за другим. Это все из-за Кинджи?

– Мы были последними, – ответил буньип. – Каждый из своего племени, но мы были друг у друга. А потом он ушел, и я остался один – все прочие были чужаками. Другими.

– И ты стал… – Ива хотела сказать «чудовищем», но не смогла. Хендерсон понял ее без слов.

– Вот к чему приводит тоска и боль утраты. Если дать им волю, они прожгут в твоем сердце бездонную дыру, и, как бы ты ни пытался ее заполнить, она будет только расти. Будет буньип.

– Понимаю, – кивнула Ива. – Но Матушка говорит, что нет такой дыры, которую нельзя залатать. Пришло время починить и твою. Пойдем, я знаю, что он ждет тебя.

На самом деле она вовсе не была в этом уверена. Ей оставалось лишь надеяться на то, что она правильно разгадала эту историю, сотканную из лоскутков и обрывков других историй, как одеяло Матушки Ночи, как сам буньип и весь мир вокруг.

Ива подошла к фальшборту и некоторое время стояла, опираясь о него двумя руками. Только потом она поняла, что на самом деле ждала, что буньип попытается ее остановить. Но он ничего не сделал, и тогда Ива спрыгнула на сухую горячую землю.