Очищение - Олег Верещагин

– Все!

– Ну, все так все, – пробормотал Романов, поднимаясь. Он в атаке не участвовал по простейшей причине – вместе с ним пошли бы на штурм и порученцы, которые сейчас, лежа вдоль ограды, выглядели страшно недовольными и сбитыми с толку. На лицах у многих читалось: «Это что было?» и «А нам повоевать?!». «А вот хрен вам, успеете еще», – мысленно усмехнулся Романов. Наткнулся взглядом на совсем маленькую фигурку – рядом с Шалаевым – и понял, что это Максим Балабанов. Что там творилось в голове у мальчишки, Романов не знал и не очень старался узнать, почти инстинктивно избегая сына (пусть и ненастоящего) казненного бандитского главаря. Но от Игната Максим почти не отходил. На переодетом в старательно ушитый камуфляж мальчонке были навьючены две медицинские фельдшерские сумки и две большие фляжки с водой.

И в это самое время за школой выстрелили еще несколько раз…

Романов не думал, что каждый, кто попал в рабство, – ангел во плоти. Раб – это человек, которому почему-то не повезло потерять свободу. К его личным качествам это отношения не имеет – это Романов знал твердо. К уверенности некоторых, что «страдания очищают», он отношения еще не сформировал, хотя глубоко сомневался, что, с другой стороны, в рабство попадают исключительно грешники, которым надо срочно «очиститься».

Но в то, что могут существовать рабы, любящие своих хозяев, Романов не верил.

Не верил даже сейчас, глядя в бешеные глаза мальчишки, который, широко расставив ноги, стоял над стонущим, скрючившимся долговязым мужиком. Мужик был в одних трусах, мальчишка – тоже и еще – в распахнутом тяжелом жилете на голое тело, из карманов которого торчали нож, пистолет, еще что-то…

Двое местных и один из дружинников, полуприсев, держали мальчишку на прицеле. Было отчего. В правой – высоко поднятой – руке он держал гранату.

Без чеки. Белые пальцы – с красивым маникюром, покрытые блестящим розовым лаком, отметил Романов – судорожно-мертво притискивали скобу предохранителя. Мальчишка казался ненормальным. Откровенно. Его тонкое лицо судорожно подергивалось, серые большие глаза блестели сухим блеском. И он – кричал. Как он кричал!!! И – что…

– Стоять! Молчать! Сволочи! Уроды! А вы слышали о таком понятии, как «Защита Прав Ребенка»?! Вы запрещали нам любить тех, кого мы хотели любить, пользовались этим и сажали в тюрьмы людей, которых мы любим?! Лишь за то, что они старше нас! Кто дал вам право решать, кто меня может поцеловать, а кто нет?! Кто позволил вам решать за нас, с кем мы можем дружить, а с кем нет?! Ведь согласитесь, несправедливо получается – любим мы, дети, а судили почему-то их! Тех, кто старше нас! Хотите, чтобы все опять было, как в ваше бл…ое время?! Не дам! Не позволю!!! Любовь всегда законна, если это любовь!!! В любом возрасте! И плевал я на ваши статьи! Он меня счастливым сделал, не вы! Не ваша бл…ая страна! Отпустите нас! Дядя Сева, вставайте! Ну вставайте же! Бежим! Они не посмеют! У меня граната!

Мужчина длинно стонал и пытался подняться. Романов различил только сейчас, что тот ранен в живот, – наверное, получил пулю, когда выпрыгнул из окна… вот этого, открытого… Но это Романов отмечал только краем сознания. Поведение мальчишки было поведением женщины, которая вступается за безоглядно любимого мужчину. Романов с ужасом и жалостью заметил, что и внешне… да, внешне уже началось перерождение, и через два-три года будет видно, что это не просто красивый мальчишка, а именно пассивный гомик.

– Остановись, – попросил он тихо, сделав рукой в сторону своих людей плавный жест. – Ты не понимаешь, что говоришь и что с тобой делали. Вспомни… у тебя же были дом… мама… друзья… ты же русский, в конце концов!

Бессмысленно. Слова разбивались о ту уродливую глухую броню, которой одел душу мальчишки его… «дядя Сева». И чужой крик, эта дикая и страшная песня с чужого голоса, гимн уродству, гимн праву на болезнь – это было все, что оставалось у него, за что он держался изо всех сил…

Женька выпрыгнул из окна большой ловкой кошкой. Левой рукой – еще в прыжке – он намертво зажал кулак мальчишки поверх его пальцев. В правой – сверкнул тесак, отсекая кисть ниже запястья. Белосельский швырнул прочь отрубленную руку с гранатой и, еще до того, как в ухоженных кустах гулко хлопнуло, перерезал горло мальчишке, изумленно поднесшему к глазам брызгающую кровью культю.

Тот завалился назад на прямых ногах с ужасным хлюпающим звуком. Попытался приподняться, глядя на стонущего мужчину. Оперся на обе руки: на целую ладонь и жуткий обрубок. Прополз к нему два шага. Широко, судорожно открыл рот, из которого хлестала кровь. И упал ничком – уже совсем. Длинно вытянулся.

Романов на негнущихся ногах подошел к возящемуся раненому. Присел, толчком перевернул его на спину – тот взвыл, продолжая зажимать простреленный живот, быстро забормотал:

– Не надо, прошу вас, не убивайте меня, я ни в чем не виноват, я хотел сдаться, сдаться, не бежать, этот дурачок меня не так понял… помогите мне, я умира… – Он поперхнулся осколками зубов и полным боли и ужаса мычанием и хрипом.

Романов втолкнул ствол пистолета ему в глотку и выстрелил.

* * *

Взять живыми удалось четверых охранников. Теперь они стояли на коленях в центре злобно гудящей толпы освобожденных рабов, на которую Романов старался не смотреть, – ему было стыдно и жутко. Двое пленных навзрыд плакали, размазывая слезы по щекам. Еще один смотрел в землю и весь подергивался. Четвертый пустым взглядом упирался куда-то в непонятность.

– Дяденька, не убивайте нас, дяденька, по-по-пожалуйста-а-а! – крикнул, заикаясь, проезжавшему мимо Романову один из плакавших. Тот удивленно придержал коня, склонился с седла, глядя в мокрое от слез, искаженное лицо семнадцатилетнего парня. – Я не хотел… нам Севастьян Борисыч при-приказаааал… я не хотел, как они! – Он судорожно мотнул головой в сторону рабов, разбрызгивая слезы. – Ну поймите же! Ну я же сдался! Я сам сдалсяааа… – Он захлебнулся воплем.

Совершенно неожиданно из толпы рабов выскочила девчонка лет четырнадцати, босая, в драном джинсовом сарафане. Уцепившись за стремя Романова, она затараторила умоляюще:

– Пожалуйста, пожалуйста, не трогайте Игорька, он хороший, меня бы без него затрахали, а он меня спас, я его люблюуууу!

– Игорек – это… – Романов усмехнулся и угадал сам – вытянул руку с нагайкой в сторону того, глядевшего перед собой. – Эй, ты! Игорь ты?!

Взгляд парня ожил. Он кивнул, помедлив. Романов спросил:

– Любишь ее? – Он качнул стременем, которое не выпускала девчонка.

– Люблю, ну и что? – безнадежно спросил парень. – Все равно капец…

– Почему не сбежал с ней? – спросил Романов.

Парень покачал головой:

– Куда? Чего бы и где я делать стал? Я не умею ничего… да и догнали бы…

– Забирай его, – кивнул девчонке Романов.

Она метнулась целовать стремя, Романов ее оттолкнул – почти с испугом. Едва не упав, девчонка бросилась к парню, который похлопал ожившими глазами, покачался… и почти повис у нее на руках в полубессознательном состоянии, громко глотая воздух ртом. Она его так и поволокла в сторону, не уставая кричать благодарности…