Роузуотер - Таде Томпсон

– Если хочешь это так назвать.

Я слышу голоса.

Уровень кислорода падает.

Есть внутривенный доступ.

Он синеет. Давайте трубку.

Лихорадка, сорок пять.

– Они пытаются меня спасти. Лайи, должно быть, отнес меня в больницу.

– Не поможет. Многие из вас тоже попадали в больницу.

– Ты говоришь, что вы знаете все о Земле, о нас. На что похожа смерть?

– Способов умереть столько же, сколько людей. Некоторые гаснут, как задутая свеча. Для некоторых это словно закат, свет медленно уходит, и тьма побеждает все чувства, пока ничего не остается. Другие испытывают прямую противоположность – реальность выцветает, лишается смысла, становится белизной. – Говоря, Молара жестикулирует, как учитель. В ней чувствуется странная доброта.

Листья растения рядом со мной покрыты тлями. Я щелчком сбиваю одну, и она издает химический запах, в точности как в реальной жизни.

– Значит, вы убиваете нас всех и заселяетесь.

– По этому поводу нет консенсуса. Вопрос человечества не решен.

– Не решен?

У него остановилось дыхание.

Не остановилось. Ты неправильно читаешь. Позовите Олу.

Лицо Молары словно вырезано из дерева. Все линии плавные и четкие, их не размыло частичным стиранием, вызванным старением. Ее кожа отполирована. Ее рот выдается вперед по сравнению с остальным черепом, большие губы выпячиваются наружу, обнажая красноту внутренней поверхности. Как ее вульва. Ее пронзительные глаза словно препарируют меня, наблюдая, как я умираю.

– Где Аминат? Я не хочу, умирая, смотреть на свою мучительницу.

– Уверен, она хотела бы здесь быть. Она преследует тех, кто взорвал ее офис, – говорит Лайи.

– Разве они охотились не за мной?

– Нет, Кааро. У Аминат своя история, она не второстепенный персонаж твоей.

– Я уже умер?

– Надеюсь, что нет, – говорит Лайи. – Смотри. Из твоего окна виден «Наутилус». Ты когда-нибудь думал, прибегли ли ученые в конце концов к каннибализму? Никто и никогда это не обсуждает. Станция застревает на геосинхронной орбите, деньги на Великую Нигерийскую Космическую Программу улетучиваются, космонавты в ловушке, и никому не интересно, съели ли они друг друга.

– Я не понимаю, сплю я или нет.

– Каждый Новый год мне разрешают выйти на улицу. Я спокойно летаю, потому что это ночь фейерверков. Люди ожидают увидеть необычные огни в небе. Я свободен.

– Никогда не видел фейерверка в форме человека.

– Увидел бы, если бы жил в Лагосе, друг мой. – Он замолкает, и мне слышно движение. – У тебя гость, Кааро. Открой глаза.

Открываю. Лайи наблюдает, стоя у окна и оперевшись на подоконник, на нем все те же плохо сидящие шмотки из «Гудхэда».

Потом я вижу его стоящим в центре палаты, в ногах моей больничной койки. На нем одежда, но я знаю, что она органическая. На основе целлюлозы, биоразлагаемая, которую он сбросит, как змея – кожу, когда вернется к себе домой. Одежда – для чувствительных глаз людей, которых, оказывается, оскорбляют собственные гениталии. Он невероятно силен, но мягок и тих. В каком-то смысле он буквально обладает властью над жизнью и смертью. Он – бог Утопия-сити.

Я знаю его как Энтони и Полынь, и он обязан мне жизнью.

– Кааро, – говорит он.

– Космический захватчик, – говорю я. Даже мне мой голос кажется слабым.

Он усмехается:

– Это было очень давно, не так ли?

– Что ты здесь делаешь?

Он подходит ближе и убирает с пути капельницу, стоявшую сбоку от кровати.

– Я почувствовал, что твой свет гаснет, – говорит он. – Я пришел узнать почему.

– Ты что, не читаешь инопланетных газет, не ходишь в инопланетный Нимбус, или какую вы там херню используете, чтобы друг с другом болтать? Вы, ребята, решили меня казнить.

– Мы не все одинаковые, Кааро. И никакой казни не будет. Ты пойдешь со мной.