Роузуотер - Таде Томпсон

Я двигаюсь.

Я на неудобной платформе, и меня везут. Каталка. Над головой проплывают огни.

Лайи говорит:

– Я и не знал, что у тебя есть такие влиятельные друзья.

Я снаружи, возле купола, рядом с Утопия-сити. Вокруг небольшая толпа. Мне слышны их мысли, их удивление. Примерно шестьдесят человек молятся, чтобы защититься от проклятий. Купол, как обычно, светится, но на нем уже формируется темное пятно, и я чувствую, что ветер переменился. Я ощущаю надежду людей Роузуотера, когда Энтони, Лайи и я приближаемся к Утопия-сити. Что это за неожиданное открытие? Будет ли исцеление? Будут ли нас теперь лечить чаще, чем раз в год? Что будет с моей подагрой? Кто эти люди?

– Здесь я остановлюсь, друг мой, – говорит Лайи. Он не входит в отверстие. Чуть приподнимает руки, чтобы помахать мне. Впервые с тех пор, как я его знаю, Лайи выглядит неуверенно. Энтони, кажется, не удивлен. Интересно почему. Какие табу не дают Лайи войти в рай?

– Спасибо, – говорю я. Даже я слышу свою неуверенность.

– Постарайся вернуться к моей сестре, – говорит он.

Отверстие закрывается в тот момент, когда я ощущаю прилив сил. Я сажусь, а Энтони продолжает толкать каталку. Он улыбается. Я чувствую, как здоровье расходится по мне, будто наркотик. Чувствую воздух в легких и сокращения мышц.

– Теперь я могу идти, – говорю я. Соскальзываю и приземляюсь на что-то бархатистое. Это мох или что-то похожее.

Я в Утопия-сити. Когда я впервые попал сюда, это был не более чем палаточный городок с несколькими десятками жителей, и даже этому угрожало федеральное правительство. Воздух здесь свежий и приятный, хотя ветра нет. В нем парят пятнышки, похожие на пыль или пыльцу, но другие. Они чуть светятся. Я оглядываюсь по сторонам. Чувствую себя здоровее с каждой минутой и ощущаю ксеноформы в своем организме, в своих легких. Купол выше, чем я думал, чуть ли не шестьдесят метров. В вышине кувыркаются дикие пузырники. Когда они касаются купола, сыплются искры. Здесь только тропки, никаких дорог, ничего, что резало бы глаза, хотя прямые линии есть. По бокам от тропок изображения: божества йоруба, ориша ^[42], Обатала ^[43], Ифа, Йеманжа и прочие. Они выполнены из кости и дерева, а высотой – в два человеческих роста. Огромная деревянная панель, которую, кажется, поддерживают лианы, покрыта идеограммами нсибиди.

Тропки ведут в лабиринт, огражденный деревьями, некоторые из них зеленеют, хотя сейчас не сезон, некоторые – вечнозеленые, многие родом не с нигерийских берегов. Основные запахи – цветочный и растительный. Я вспоминаю, что одежда Энтони сделана из целлюлозы.

Я поджимаю пальцы ног, закапываясь в мох. Я чувствую, что счастлив, я радоваться должен. Я чувствую, что ксеносфера открыта для меня.

– Осторожнее, – говорит Энтони. – Ты никогда…

Слишком поздно; я подсоединился. Поток информации ошеломляет, и кажется, будто я расстался со своим телом. Я чувствую, как ксеноформы покидают купол и возвращаются с информацией о погоде, о людях снаружи, о кислотности почвы, о растениях и животных. Я чувствую людей внутри, которые, кажется, все связаны друг с другом. Семьи, отдельные особи, играющие дети, трахающиеся парочки. Половой акт я застаю в самом его финале, и мой пенис твердеет и извергается. Я чувствую гомункулов, которые невообразимо размножились и живут, как дикие кошки, среди людей, которые благодаря ксеноформам неуязвимы для нейротоксина.

Я чувствую людей, заключенных в тюрьму. Тюрьму? Да, здесь есть тюрьма, и те, кто совершает преступления. Люди живут в стручках растений, или в домах, построенных из дерева, камня и костей Полыни, или под открытым небом. Температура всегда умеренная. Есть и техника, и несколько ганглиев идут вдоль внутренней поверхности купола. Электрические элементали резвятся вместе с пузырниками.

Я чувствую и саму Полынь, не посредника-Энтони, а того левиафана, что угнездился в Земле и растит над собой город, защищая его, питая. Ее размеры – для меня сюрприз. Сам город – словно прыщик на ее теле. Она простирается дальше, чем я мог представить.

Лиджад слился с этим местом, люди перемешались, интегрировались, их и не отличишь. Здесь и здоровенная кустарная машина, с помощью которой Ойин Да путешествует во времени и пространстве, стоит и гудит себе. Что-то во мне сжимается, когда я ее вспоминаю.

Внешний вид купола не однороден. На внутренней стороне есть глифы, письмена на незнакомом языке, неизвестной культуры. Мне неизвестной, по крайней мере. Идеограммы чередуются с изображениями. Они не статичны. Они движутся, иногда прокручиваются, иногда исчезают. Они одновременно прекрасны и нелепы, но при этом странно успокаивают. Купол не пропускает свет. Он производит собственное освещение, и я чувствую потрескивание энергии. Это мне не чуждо. Оно кажется знакомым. Я часть этого. Я был ею долгое время.

Я вижу людей, мужчин и женщин в одежде из целлюлозы, одни фасоны экспериментальные, другие вышли из моды несколько десятилетий назад. Тут и там тела обнажены, по коже скользят живые татуировки. Некоторые отрываются от своих занятий и улыбаются; они улыбаются, потому что знают, что я их изучаю. Одну женщину забавляет и возбуждает мой оргазм. Она получает информацию из ксеносферы. Она хочет, чтобы я прочитал текст на ее коже, это оказывается что-то из «Интерпретаторов» Шойинки ^[44]. Почитав какое-то время, я покидаю ее. Я не могу разобраться в тех непростых чувствах, которые это вызывает. Обычно, когда я считываю людей, они, в свою очередь, не считывают меня, и теперь я чувствую себя беззащитным.

Здесь есть станции, места, где можно получить дозу спор, в которых закодирована информация из мира за пределами купола. Звучит музыка, иногда из записывающих устройств, а иногда – передается прямо из воспоминаний утопийцев в сенсорную зону коры моего мозга. Здесь есть и свои композиторы, и фрагменты их работ тревожат и нарушают мою гармонию.