Время для жизни 2 - taramans

Другое дело — бой в наступлении. Ситуация может меняться очень быстро… подкрепления противника, отсечение части подразделения… да много что может спутать планы. И тут личное оружие ему — просто необходимо. Также — как умение им пользоваться быстро, четко и уверенно. Бой в траншее противника, внезапная контратака, рукопашный бой…

Поэтому… ставку мы сделали на быстрые и уверенные действия с оружием. Начнем с извлечения оружия из штатной кобуры…».

Еще до начала рассказа и показа, Косов, получив у Кравцова револьвер, выбрал также и кобуру — в меру старую и разношенную. И потому, пошагово, начал рассказывать и показывать то, что он успел освоить на тех занятиях.

— То есть… если я правильно понял, точность стрельбы здесь не главное? — задал вопрос один из инструкторов-«огневиков».

— Бой, тащ ктан… это не соревнование, кто сколько очков выбьет! Поэтому — само попадание — уже неплохой результат. Противник уже будет выведен из строя. К тому же — никто не запретит стрелку произвести второй выстрел по тому же врагу, чтобы убить наверняка. Уже чуть лучше прицелившись. Поэтому, главное — быстрота выстрела и попадание в мишень! То есть… по врагу, конечно же!

Он последовательно прошел все ступени подготовки, которые они отрабатывали с Лазаревым. Только — кувыркаться не стал. Все же — полгода пропущено!

— Ну что ж… товарищи командиры! — взял слово Кравцов, — Я полагаю… надо дать курсанту возможность показать все элементы в практической стрельбе? Вы не против?

Отстрелялся Косов — существенно хуже, чем на показе в Красно-Сибирске. Опять же — по понятным причинам.

— Ну что, Косов! Было очень интересно послушать и посмотреть… на все это! — подвел итоги Кравцов, — Так ты говоришь, черновики методички у Лазарева была, да?

— Так точно, тащ ктан! Только вот не знаю, дошло ли дело до типографии…

— Ладно… спасибо, Косов! Можете быть свободны. А мы, товарищи командиры, подумаем, да? К руководству училища сходим. А то — чем черт не шутить — введут такую дисциплину в соревнования округа, а мы — не готовы! Не хорошо! Никак честь училища ронять нельзя!

На обратном пути Ильичев все гундел Косову в ухо, что он, Косов, то бишь, свинья такая, ничего про этом дело другу не рассказывал! Как же так?!

— Степ! Ну рассказал бы я тебе, и что? На пальцах, что ли все показывать? Ни оружия у нас, ни места для занятий, ни патронов для тренировок! А сейчас… может что и сдвинется!

Ильичев в сердцах плюнул:

— Если что и сдвинется — то только когда рак на горе свистнет! У нас, как ты знаешь — до-о-олго запрягать любят!

— А что ты можешь изменить? Ничего! Вот… подождем результата совещания у руководства. Примут решение… пусть даже на случай — подстраховаться! Тогда — да, будем тренироваться! Только, Степа, сразу предупреждаю, если ты плохо там, в тире, слушал — заниматься этим — долго, муторно, скучно!

Иван сидел вечером в Ленинской комнате за столом, над листком бумаги и раздумывал — чего ему написать Кире. Это было третье его письмо. А вот что писать… на ум не приходило! Писать о чувствах? Так… не то, чтобы они ушли, нет! Только — оказались несколько затенены происходящим здесь и сейчас, в училище. Да и неловко как-то… о чувствах писать! Он ведь… так и не признался ей. Да и опять же… Стали накручиваться мысли — а надо ли девушке «голову глумить»? И вот… что писать?

Первое письмо в одну страничку листка, вырванного из тетради в клеточку, было наполнено жизнеутверждающей глупостью — «прибыл, разместился, сдал экзамены, зачислен, прошел полевой лагерь! писать было некогда, прости! и — у меня все хорошо! жду писем!».

Второе письмо… второе письмо он придумал, как написать! Если нечего писать о себе — пиши о людях, которые тебя окружают. Сержант-герой Ильичев, Гиршиц, Амбарцумян, да тот же — Капинус. Об отцах-командирах, суровых и мудрых. Об училище — старинном и овеянном славой!

А вот сейчас… о нарядах что ли писать? Или… как они с Ильичевым славно отдохнули?

Кира написала ему дважды. И вот… прямо между строк письма он видел ту же проблему, что и у него! О чем писать? Вот прямо представил, как Кира сидит за столом в ее комнате и глядя в окно, над листком бумаги, думает… А еще — на столе ее стоит подаренный им на Новый год — канцелярский набор!

Она писала ему о происходящем в семье — кратко; о своей учебе в институте, об однокурсниках. И только в одном письме, в самом конце его… даже — в самом конце странички — «Скучаю!». Все.

Насколько легче было с письмами Завадской. В этом же письме — строки для Ритки. Там он… не то, что не стеснялся, но подпустив тумана и вуали, четко говорил — как он скучает по встречам с ними. Свой быт в училище описывал с юмором, настолько возможно, но тоже — не растекался мыслью по древу. Да, и от Лены он получил два письма. И вот… умеет же женщина! Вроде бы и слова обыденные, но… нежность какая-то в письме была. Только — фрагментами — стеб над ним и подколки! Ну — это уже Ритка постаралась, язва такая! И письма были написаны двумя разными, хоть и красивыми… почерками.

А во втором письме от Завадской была самая настоящая бомба и провокация! Он сразу почуял неладное, только взяв письмо в руки! Ага… там была фотография, где обе женщины стояли перед фотокамерой, приобняв друг друга за талии. Очень хорошая, четкая фотография по размерам конверта. И женщины были… ах, какие! В юбках-блузках из Дома мод, в туфлях на каблучках, в явно видимых чулках на стройных ножках, они были… королевами!

Недаром Ильичев, когда все-таки выпросил у Косова… «на посмотреть!» фотографию, пялился на них довольно долго… а потом — тихонько завыл:

— Ух ты какой гад, Ваня! Ни хрена ж себе, какие у него подруги! Это ж… это ж как ты… умудрился с такими-то познакомиться? Да так, что они еще и фотокарточку ему шлют?!