Времени нет - Рустем Халил

— Я бы не хотел, чтобы об этой поездке стало известно. И вообще, введите ослабленный режим охраны — будем считать сегодняшним день таким, когда ничего не происходит. Со мной ничего не происходит, — уточнил он, вспомнив, с чего началось утро.

Гарда зашуршал в саквояже. Это продолжалось так долго, что Эдем решил — глава администрации просто смешивает все, что там есть, но мысли его кое-где, пожалуй, в тяжелых воспоминаниях. В конце концов он вытащил блистер с таблетками.

— Хорошие успокоительные, — бодро сказал Гарда. Он снова был в этом кабинете и ничего не спрашивал о том, на чьи похороны собирается президент. — Делают швейцарцы, хотя казалось бы, чего им волноваться? У нас еще не сертифицированы, но на черном рынке уже живо торгуют индийскими дженериками, раз в пятнадцать дешевле оригинала.

Эдем отмахнулся. Тогда Гарда вытащил бутылочку.

— Держит голову ясной. Наше производство.

Эдем отказался бы и от нее, но этикетка показалась ему знакомой. Голубая бабочка, которую еще не успел подхватить ветер. С неожиданным для Гарди волнением он взял предложенную бутылочку. Вертел ее так и эдак, разглядывал, наконец открутил и выкатил на ладонь желтую таблетку. Она пахла, как детское лекарство от кашля.

— Это что за голубая бабочка?

Ответ Гарды удивил:

— Морфо. Хотя производители наверняка называют его просто «голубую бабочку».

— Ценю ваши энциклопедические знания, но что он значит?

— Символ избавления от всех болезней, — ответил Гарда и, поняв наконец, чего от него хотят, добавил: — Это логотип компании-производителя.

Эдем не ошибся: именно эту бабочку он видел вчера.

— Вы слышали о поражении Митча? — Гарда уже вдохнул воздух, готовый дать справку: похоже, знания у немногословного главы администрации были действительно энциклопедические. — Мне хватит «да». На днях я держал в руках лекарство от него. Насколько мне известно, его разрабатывала компания «Фарм-Фьюче», но на пробирке был этот самый логотип с голубой бабочкой. Возможно, это просто совпадение, но выясните для меня что к чему. Быстрее. Сегодня.

Гарда снова закатил глаза, запоминая информацию.

— «Фарм-Фьюче», — повторил он.

Эдем отложил желтую таблетку в пепельницу — день мог быть богат сюрпризами, — и вернул флакон.

— Начните прямо сейчас, к завтраку, — Эдему не нужно было четко смотреть на дверь, чтобы намек дошел до адресата.

Гарда выходил вызывающе долго: собрал лекарства, вернул саквояж на место, снова поправил корреспонденцию, перенес на журнальный стол пульт телевизора.

— После обеда готовимся к дебатам, — напомнил он, прежде чем закрыть за собой дверь.

Эдем прислушивался к его шагам, но звукоизоляция в кабинете была сделана во славу.

Никогда раньше Эдем не задумывался, как выглядит кабинет главы государства, но сейчас он чувствовал себя разочарованным. И причина заключалась не в остатках советского неоклассицизма, просматривавшегося в панелях, помпезных креслах, лепнине на потолке, в обоях и коврах — здесь не было ощущения сакральности. В этой комнате решалось будущее страны, но убери отсюда государственные флаги и спецсвязь, и можно легко представить здесь рядового директора небольшого завода, который, сидя на краю кресла, раздает указания своим подчиненным.

Что действительно могло поразить — это открывающаяся с четвертого этажа панорама центра Киева. Но Эдем успел лишь обратить внимание на скульптуру Берегини, шпили церквей и Дом с химерами, как слева от него прозвучало:

— Как символически, не правда ли?

Эдем вздрогнул, от голоса джина по телу побежали муравьи, а тот продолжил:

— Химеры под президентским окном. Ежедневное упоминание о призрачности человеческих надежд.

Сегодня Саатчи появился в зеркале над шахматным столом. Он был в преломленной с одной стороны шляпе с черными перьями, в темно-зеленом охотничьем плаще и холщовой белой рубашке с воротником навыпуск. Одной рукой джин держал короткую двустволку, обопершую на плечо дулом вверх, другой — по очереди завывал кончики вытянутых ручкой усов.

Но Эдем не был настроен на пустую болтовню.

— Я ожидал, что ты явишься, — сухо сказал он.

— О, ход белых, — джин наклонился поближе к шахматной доске. — Ба! Но это 23-я партия Стейница с Чигориным. Возьми в руку слона. Возьми! Ну, как хочешь. Чигорин вот взял. Слон идет на четыре, оставляя пешку без всякой защиты. Прекрасный в своем идиотизме ход. Стейниц не верит своему счастью: противник вел перед этой партии, а теперь поймал такую гаву. Надо только упереться туром в короля. Мат в один ход. Выигранная партия, выигранный матч, Стейниц остается чемпионом.

Вдохновенная речь оказалась напрасной — расстановка фигур Эдема не интересовала.

— О чем ты вообще думал? — резко сказал он.

Перы на шляпе джина, пышно развевающиеся на нереальном ветру, сразу обмякли, стали как желейные, и растеклись по шляпе. Усы обвисли. Двухстволка стала резиновой и склонилась джину на плечи.

— Я думал, ты меня ждешь, потому и появился, — теперь Саатчи не был бравым парнем.

— Президентом?! — Эдем махнул рукой в сторону государственных флагов выше его. — Ты запросто сделал президентом постороннюю личность! Человека, не работавшего в сфере государственного управления. Человека, который никогда не управлял даже небольшой компанией. Юриста, у которого за всю карьеру даже не было толкового, честного, громкого судебного процесса…

— Да что там говорить, просто неудачу! — вставил Саатчи.

— Да, неудачнику! Неудачнику! И я должен принимать государственные решения?

Саатчи поднял бровь, демонстрируя, что он думает об уровне принятых в этом кабинете решений.

— Президент — это не самый умный, не самый достойный и дальновидный из вас. Это просто человек, сумевший воспользоваться шансом, не больше, — заявил он.

— Двадцать минут назад мне пришлось решать судьбу реальных людей. Живые люди. Нет белых и черных фигур. Людей из плоти и крови. И если я ошибся, это значит: я обрек их насмерть.

Эдем махнул рукой, и шахматные фигуры разлетелись по комнате, как сноп искр, только черная пешка замерла сиротой на краю доски.

— Такова была договоренность: слава, деньги, власть, — обиженно сказал джин. — Что-то я не слышал жалоб, когда ты рвал струны на стадионе или договаривался о соглашении на сотню миллионов.