Наследник - Алексей Иванович Кулаков

Намек вышел столь неожиданным и отчетливым, что Хворостинин едва не поперхнулся. Скажи это кто из набольших людей царства или, паче того, сам великий государь — он бы без малейших сомнений расстался с глянувшейся им девицей, пригретой у него в доме лишь из христианского милосердия. Но услышать такое от отрока десяти лет?! Впрочем, это все же не помешало ему вымолвить все положенные в таких случаях слова, даря челядинку дочери юному наследнику.

— Благодарствую, князь.

Вновь повернувшись к челядинке, мальчик чуть приподнял подрагивающий подбородок служанки — так, чтобы она смотрела прямо на него.

— Хочешь служить МНЕ, Домна Дивеева?

Шалая от столь резких перемен в своей судьбе девица вновь что-то неразборчиво пискнула.

— Громче.

— Да, царевич-батюшка!!!

— Чу́дно.

Еще недавно синие зрачки полностью сменили цвет на черный.

— Ты вся моя, помни это. А теперь — ответствуй своему господину, что за отметины у тебя на руках, на теле, бедрах и груди?

— От щипков, царевич-батюшка.

Вновь проследив взгляд, отрок улыбнулся. Очень неприятно.

— Собирай свои вещи и жди на подворье. Ступай!

Взамен выметнувшейся из горницы челядинки в нее проскользнули два чернокафтанника, устроившись по обе стороны от двери с таким видом, будто они всегда здесь и стояли.

— Княжна Евдокия. За какие вины ты наказывала свою БЫВШУЮ челядинку?..

Видя, как та нерешительно открывает рот, Дмитрий мягко ее приободрил:

— Солжешь — падучая разом вернется.

Одиннадцатилетняя княжна с удивительной мудростью решила промолчать. А потом, по зрелом размышлении, и вовсе качественно сымитировала обморок. Хмыкнув, царевич повернул голову к хозяйке дома:

— Ты знала?

Понурившись, Евдокия Никитична едва заметно кивнула.

— Зависть к чужой красоте, истязания и издевательства над беззащитными угодны лишь падшему и его потворникам. Мое кольцо.

Вздрогнув, как от удара, княгиня послушно избавила дочь от янтарного украшения, подрагивающими руками возложив его затем на узкую детскую ладонь.

— Мир дому сему.

Растерянный и мало что понимающий хозяин догнал своего гостя уже ближе к выходу из дома, после чего невольно замешкался. Первенец великого государя возрастом мал, но речами и поступками вельми разумен, к тому же явно сердит на его жену и дочь… Поняв затруднения Хворостинина, царственный отрок немного замедлил шаг и со странной усмешкой заговорил:

— Жила-была девочка. Когда Господь прибрал ее родных, горе чистой души было столь велико, что в утешение Он ниспослал ей дар целить. Слабый. Но вместе с тем все же вполне достаточный, чтобы приютившая ее семья навсегда позабыла о любых хворобах. Если бы только проявила к ней чуть больше любви и внимания…

Повертев между пальцами невзрачное колечко, Дмитрий протянул его своему взрослому тезке:

— Передай тому, кто нуждается в нем более всех.

— Благодарствую за доверие и ласку, государь-наследник!

— Пустое. Доброго тебе дня, князь.

Отбив три десятка поклонов вслед старшему из царевичей и проводив долгим взглядом тонкую фигурку девочки-подростка, поспешающую вслед за вороным аргамаком, Дмитрий Иванович Хворостинин огляделся вокруг, с трудом удерживая спокойствие.

— Ну, бабы!!!

Впрочем, шагая по словно бы вымершему дому, он с каждым мигом успокаивался все больше — какой смысл жалеть о потерях? Лучше позаботиться о том, чтобы их больше никогда не было. Поэтому по возвращении в «гостевую» горницу, где в три ручья самозабвенно рыдали жена и дочь, а вокруг них растерянно суетилась вторая челядинка княжны Мавра, он уже обрел привычный покой и даже успел найти способ, как исправить упущения в воспитании своей старшенькой.

— Батюшка…

— Цыц! Доньку в монастырь, до самого замужества.

В этот раз обморок одиннадцатилетней Авдотьи вышел без малейшего притворства. Три, а то и все четыре года под строгим надзором монашек и на скудном питании!..

— А ты, душа моя…

Евдокия Никитична заранее сжалась, не ожидая для себя ничего хорошего.

— …Попроведай-ка отцовское имение — то, что в Ухре. На год!!!

В день пятнадцатый августа года семь тысяч семидесятого от Сотворения мира в большой и дружной семье Колычевых нежданно-негаданно образовалась радость: самого младшего из трех братьев, именем Егорий, повелением великого государя Иоанна Васильевича (дай-то Бог ему многие лета!) подняли из простых служилых воев Постельного приказа аж в стряпчие[150] самого государя-наследника. В тот же день выдали ему новый черный кафтан с серебряным шитьем, богатую шапку… Остальное покамест было старым, но это ненадолго — позвякивала, ой как ласково позвякивала серебряными копийками потертая и уже не раз латанная калиточка на поясе у Егорки. Да нет, какой же он теперь Егорка? Тут бери выше — сам Егор сын Никандров! А ежели Господь будет милостив, со временем, может, даже и выслужит себе целого Егория Никандровича[151] — Адашевы тоже незнатного рода, а в окольничие пробились. И чем Колычевы хуже них?

— О-оо!.. Да ты, братка, в своих обновках ну прямо вылитый боярин!

Вернувшийся домой после первого дня службы в новой должности и посещения Торговых рядов стряпчий принял поднесенный женой ковшик со сбитнем, глотнул пару раз и вернул обратно, не забыв прикоснуться с мимолетной благодарностью к нежным рукам своей ладушки. Утерся малым рушничком, степенно огладил короткую бородку (специально к стригалю ходил, подровнять торчащие космы на голове да во́лос на лице) и солидно ответил:

— Зарекаться не буду.

Средний из братьев, Филофей, одобрительно засмеялся и со всего маху хлопнул высокое начальство по литому плечу:

— И то верно. Главное, по службе не плошать!

После семейного обеда старший, Спиридон, щурясь, словно довольный жизнью кот (и предварительно понизив голос), предложил подняться в верхнюю горницу. Где и «добить» пару-тройку кувшинов славного густого пива, оставшегося с недавнего праздника, на коем и они сами, и все их соседи от души отметили нежданную радость. Поднялись, расселись, смочили в пене усы…

— Ну как оно, брате?

— Да все то же, Спиридон. Только к Димитрию Ивановичу ближе.

— Ну, это понятно, это само собой. А что поручил? Или ты покамест не удостоился?

Помолчав и явно что-то прикидывая, Егор не спеша выцедил половинку кружки.

— Отчего же, удостоился.

— Ну и? Да не тяни уже!..

— Об одном деле скажу. Но только из-за дочки твоей, Филька. Потому как наказом государя-наследника про все его дела я говорю только с теми, до кого они имеют касательство. О тех же, кто будет настырно любопытствовать да вопросы хитрые задавать, велено мне докладывать особо.

— Ишь ты, какие строгости. Давай уж, не томи… Стряпчий.

Опустошив кружку, младший из братьев сам же ее и наполнил.

— Великий государь собирается учинять вторую аптеку, для московского люда. Заведовать ею будет докторишка иноземный, а травы разные да все прочее с Аптечного приказа получать.

— Так нет же такого приказу?

— Ну, значит, будет! Димитрий Иванович, доподлинно вызнав из мудрых книг и бесед со святым старцем