Наследник - Алексей Иванович Кулаков

— Чего?!

Еще раз хлебнув пива, Егор почти было дотянулся до сушеных снетков[152], но в самый последний момент переменил выбор в пользу моченого соленого гороха.

— Взвары, мази да настои всякие варить будут в Аптекарском приказе. Навроде травниц да коренщиков. А те, что не подходят, так и будут для них сено лечебное собирать да в земле ковыряться. Тоже какая-никакая, а служба.

— А-а-а! Так при чем здесь моя Есфирька?

— Ну… Она ведь у тебя тихая. Аккуратная, умненькая, чистюля. Опять же — старательная. А в аптекарском деле без этого, считай, никак.

Видя, как Филофей от удивления пронес ржаной сухарик мимо рта, брат тихо хрюкнул. То есть фыркнул конечно же.

— Девку — в аптекарки?!

— Да я тоже поначалу глаза-то от прям как ты вытаращил. А потом рассудил: придет какая боярыня или купчиха в аптеку по женским своим делам — и как ей с аптекарем о них разговоры разговаривать? Невместно ведь. А с девицей-то самое оно выходит.

Все трое дружно смочили усы темной влагой, затем бывший постельничий сторож понизил голос до возможного:

— А ежели племяшка будет стараться да государь-наследник увидит в ней нужные задатки — мыслю я, сам возьмется ее обучать. На лекарку.

— Сам?!

— Тсс, ты чего орешь-то?

Раздраженно помолчав, Егорий все же проворчал:

— Сам. Видели, поди, девицу юную рядом с Димитрием Ивановичем? По всему выходит так, что она и есть первая его ученица. Только вы про это — никому!.. А то живо на дыбе окажетесь.

— Вот те раз!.. А поголос-то был, что это он себе новую челядинку взял — из-за того, что Овдотья поспевать перестала.

— Ну так и вы то же самое всем говорите. А кто спрашивать будет или что иное шептать, сразу о них мне доводите. Я уж расстараюсь!..

Заглянув в кружку, стряпчий немного отпил темной влаги, затем напомнил родичам:

— Сами знаете — болтливых наш государь-наследник не жалует и любую лжу видит.

Мысленно все три брата продолжили: а еще крови не боится. Под этот немудреный (зато от всей души) тост они вновь опорожнили свои кружки.

— Ты пообмысли, Филька. Ежели все сладится — племяшка ведь до конца дней своих под государевой рукой, да как сыр в масле!.. И вот еще что. Указано мне не мешкая подыскать человека надежного, себе в подручники.

Не уберегся средний брат — поперхнулся да закашлялся.

— И кажется мне так, что человек тот со временем тоже может в стряпчие выйти.

Откашлявшись (а делал это средний Колычев долго и обстоятельно), Филофей решительно кивнул:

— Согласен.

В неподдельном расстройстве дернув рукой, Спиридон невольно плесканул пивом прямо себе на сапог:

— Ты посмотри, все без меня решили! Больно быстро запрягаешь, Егорка, — я ведь своего слова еще не сказал!..

— Да ты не кипятись, брате. Мне ведь и насчет тебя указали. Строго-настрого.

Пиво оказалось полностью позабыто, как и нарождающийся гнев.

— Э-э-э?.. Что, прямо вот так — строго-настрого? А чего именно?

— Да понимаешь, так вышло, что пришлось тебя упомянуть. Сам ведь ведаешь — коли Димитрий Иванович о чем спрашивает, утаить невозможно. Особенно если он сам заинтересовался. Вот и пришлось рассказать, какой ты хитрый да осторожный. Мол, уж до того хозяйственный, что прямо за истертую деньгу[153] удавить готов. И ежели только выгодой какой запахнет — ты поперед всех соображаешь, как и что… Га-га-га!..

Поняв, что над ним только что пошутили, глава семейства грозно насупился. А потом махнул рукой и тоже засмеялся. Вот ведь — не брат, а шельма какая!.. Тем временем Егор внезапно посерьезнел:

— А он мне на то сказал, что именно такой стряпчий ему и надобен. Так что, брате, завтра я тебя государю-наследнику поведу представлять. Вот так-то.

Посидев еще с полчаса и оставив в полной сохранности последний кувшин, братья разошлись по своим светлицам. Старший напряженно обдумывал, зачем же он понадобился царевичу Димитрию, средний внезапно захотел поглядеть на старшую дочь Есфирь, а младший… Младший просто возжелал. Супругу. Впрочем, следующим утром все трое были, что называется, «ни в одном глазу» — и после легкого утренника дружной компанией устремились к Кремлю: Филофею надо было в Постельную избу, дабы выйти из списков дворцовой стражи, а Егор со Спиридоном, отстояв утреннюю службу в Благовещенском соборе, медленно зашагали к Тимофеевской башне. Ощущения и у одного, и у второго были немного странными: еще недавно они стояли в оцеплении вокруг старшего из царевичей, а теперь уже именно их остановили да начали расспрашивать — кто такие и зачем пришли (будто бы не знали, ироды!). А перед тем как пропустить, избавили от ножей на поясе и охлопали по рукам-ногам и тулову. Впрочем, они на то не обижались. Служба!.. Приблизившись, им пришлось остановиться в трех шагах и ждать — наследник престола Московского и всея Руси был занят.

— Перво-наперво, Димитрий Иванович, надобно по сырой земле выпустить побегать какую птицу. Курицу лучше́е всего, она мечется много. А потом каждый ее следок вот так…

Щелк!

Тяжелый и длинный кнут с вплетенным в начало зазубренным железным жалом оставил в земле небольшую ямку. Старший дознаватель Разбойного приказа дернул рукой, сворачивая свой инструмент в круг, и продолжил негромкий рассказ:

— И так с полгода, пока руки не обыкнут. Следующие полгода добавляют урок по жердинам да бревнам стегать, переламывая: с малых начиная — и до средних. Таких вот.

Аввакум чуть развел свои ладони-лопаты, обрисовывая бревно окружностью сантиметров тридцать. Стряхнул кольца кнута вниз, шевельнул рукоятью, отправляя плетеную змею сыромятной кожи себе за спину, и быстро махнул рукой.

Щелк-крак!

Невеликое бревнышко, лежащее на козлах примерно в полутора саженях от старшего ката и его слушателя, резко просело вниз, переломившись напополам.

— Затем ученика в такое поле выводят, чтобы ветер ходил, — верхушки цветов сшибать. А когда и это превзойдет, к стаду буренок приставляют — чтобы слепней прямо на них сбивал. Вот как всю эту науку подкат превзойдет, тогда устраивают ему смотр: приводят несколько хрюшек, а он их должен в один-два удара упокоить. Если смог и это — до людишек допускают. Ну, поначалу кого из людоловов степных или самых отчаянных душегубов, кому уж точно, окромя плахи, ничего не присудят, а потом и кого поважнее доверяют…

Надо сказать, палаческой науке внимал не только десятилетний отрок, но и Колычевы тоже: когда еще такое услышишь?

— Я своим-то оглоедам указал, так они для