Проклятый Лекарь. Том 9 - Виктор Молотов

— В пять лет я уже умел держать клинок.

— Вы выросли в семье военных.

— А он растёт в семье некроманта. Ему понадобятся навыки самозащиты.

— От кого? От кухонных скелетов?

— От всего, — Стрельцов не улыбался. — Мир не стал безопаснее, Пирогов. Орден уничтожен, но остались его последователи. Фанатики. Те, кто считает, что Дубровский был прав.

Я кивнул. Он был прав. Мир действительно не стал безопаснее. Но сегодня я не хотел об этом думать.

— Спасибо за подарок. Анна меня убьёт, но Ярику понравится, — снова улыбнулся я. Вещица мне и правда понравилась.

— Это и был план, — Стрельцов наконец позволил себе улыбку. — Дядя Стрельцов балует племянника. Привилегия, которую я заслужил.

Гости переместились в сад.

Огромная лужайка была накрыта для праздника: столы под белыми навесами, гирлянды цветов, детская площадка в углу (где уже резвились дети Феди и какие-то отпрыски соседей, которых пригласила Анна).

Я стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим.

Пётр Бестужев и Аглая Ливенталь сидели на качелях под старым дубом. Он что-то говорил ей, она смеялась — искренне, счастливо, как человек, который наконец нашёл своё место в жизни.

Пётр изменился больше всех.

Человек, которого я вытащил из стазис-капсулы пять лет назад, был пустой оболочкой. Месяц в магическом сне, пока Дубровский носил его лицо, оставил следы — и физические, и психологические. Первые месяцы он едва мог ходить. Первый год — едва мог говорить.

Теперь он был государственным служащим, работал в Министерстве магического контроля. Спокойный, уверенный мужчина, который души не чаял в своём племяннике. Он проводил с Яриком больше времени, чем иные родные отцы.

Аглая была рядом с ним с самого начала. Телепатка, которая помогала ему восстанавливать память. Друг, который превратился в нечто большее. Они поженились в прошлом году, и я был свидетелем и на их свадьбе… Как-то часто меня всюду зовут…

Ирония судьбы: человек, чьё лицо носил мой главный враг, стал членом моей семьи.

В плетёных креслах под навесом сидели два старика — граф Ливенталь и граф Бестужев. Бывшие конкуренты, ставшие союзниками. Бывшие союзники, ставшие друзьями. Они пили вино, обсуждали политику и время от времени ворчали на молодёжь.

Бестужев заметил меня и поманил рукой.

Я подошёл, внутренне готовясь к очередной лекции о «семейных ценностях» или «ответственности перед родом». Граф любил такие лекции. Особенно после третьего бокала.

— Зятёк, — он указал на соседнее кресло. — Присядь.

Я сел. Ливенталь понимающе улыбнулся и отошёл, явно давая нам возможность поговорить наедине.

— Хороший праздник, — сказал Бестужев, глядя на лужайку. — Анна постаралась.

— Она всегда старается.

— Да. Она такая.

Он отпил вина, и я видел, как дрожит его рука. Годы берут своё — графу было за семьдесят, и болезнь Паркинсона (дегенеративное заболевание нервной системы, вызывающее тремор и нарушение координации) медленно, но верно прогрессировала. Я предлагал помощь, ведь некромедицина могла замедлить процесс, но он отказывался. Гордость. Упрямство. Или что-то ещё.

— Я был старым дураком, — сказал он вдруг.

Я поднял бровь. Это было неожиданно.

— Когда узнал о вас с Анной и о ребёнке… — он покачал головой. — Я думал, что ты разрушишь нашу семью. Некромант. Бастард. Человек без рода и племени.

— Технически я всё ещё некромант и бастард.

— Заткнись и слушай.

Я слегка усмехнулся и замолчал.

— Я ошибался, — Бестужев посмотрел на меня. Его глаза — старые, усталые, но всё ещё острые — были серьёзными. — С твоим приходом наш род расцвёл. Пётр жив благодаря тебе. Анна счастлива. Ярополк… — он улыбнулся, — Ярополк — лучший внук, о котором я мог мечтать.

— Не могли, — поправил я его с улыбкой. — Не могли мечтать

— Не умничай. Я пытаюсь сказать «спасибо».

Пауза.

— Спасибо, зятёк. За всё.

Он протянул руку. Я пожал её осторожно, чувствуя дрожь в его пальцах.

— Не за что, — сказал я. — Семья есть семья.

Он кивнул. Отвернулся. Но я видел, как блеснуло что-то в уголке его глаза.

Полное и окончательное примирение. Через пять лет. Лучше поздно, чем никогда.

Я нашёл Анну у фонтана.

Она стояла спиной ко мне, наблюдая за гостями, и солнечный свет играл в её тёмных волосах. Белое летнее платье подчёркивало фигуру — материнство ей шло. Она была красива. Красивее, чем в день нашей первой встречи, когда я спас её отца у дверей «Серебряного Креста».

— Подглядываешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Любуюсь, — улыбнулся я.

— Это одно и то же.

— Это совершенно разные вещи. Подглядывание предполагает скрытность. А я стою здесь совершенно открыто.

Она обернулась. Улыбнулась. Подошла и положила голову мне на плечо.

— Хороший праздник, — сказала она.

— Ты постаралась.

— Мы постарались. Ты, я, Костомар с его «варварской стряпнёй».

— Ты слышала?

— Весь дом слышал. Они с Ростиславом препираются уже три часа.

Я обнял её. Почувствовал тепло её тела, запах её волос — жасмин и что-то цветочное, духи, которые я подарил на годовщину.

За тысячу лет существования я повидал многое. Войны. Катастрофы. Гибель цивилизаций. Рождение новых миров. Я был Архиличом, Повелителем Тёмных Земель, существом, перед которым дрожали армии.

И никогда — никогда за всю эту тысячу лет — я не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

Проклятие внутри меня молчало. Сосуд Живы был полон — не переполнен, как в тот день в мэрии, но стабильно полон. Гармония, которую я искал с момента попадания в это тело, наконец была достигнута.

Артефакт «Осколок Полуночи» лежит у меня на всякий случай. Спрятан в надежном месте, но пока он не нужен, потому что в этом проклятье, и была заключена моя сила в этом мире.

В общем я больше не выживал. Я жил.

— Кстати, — Анна подняла голову. — Где именинник? Все уже за столом.

Хороший вопрос.

Я огляделся. Дети играли на площадке, взрослые рассаживались за столами, Костомар выносил первое блюдо (мраморная говядина всё-таки получилась).

Но Ярика не было.

— Пойду поищу, — сказал я.

Я нашёл его в дальнем углу сада, у кустов сирени.

Ярополк Святославович Пирогов-Бестужев — пять лет, черноволосый вихрь с материнскими глазами и отцовским упрямством — сидел на корточках в траве. Он был настолько сосредоточен, что не заметил моего приближения.

Я остановился в нескольких метрах, наблюдая.

Перед ним на земле лежала птичка. Маленькая, серая — воробей, судя по оперению. Неподвижная.

Мёртвая.

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Что-то древнее, глубокое, что жило во мне задолго до проклятия.

Ярик не плакал. Он хмурился, копируя выражение лица, которое, вероятно, видел у меня сотни раз. Сосредоточенность. Анализ проблемы.

Его маленькие ладошки поднялись над птичкой.

И