Мы, народ... - Андрей Столяров

Ах, опять-таки, не все ли равно? Переживать по этому поводу у Веты не было сил. Вроде бы и не такая уж утомительная работа стоять за прилавком, но почему-то, возвращаясь домой, она, как мертвая, падала на диван: лежала полчаса, час и лишь после этого приходила в себя.

К тому же лето выдалось необычайно жаркое. Были дни, когда температура даже в тени держалась около тридцати. Небо стало безнадежно серого цвета, трава в поселке сгорела и уже не выросла вновь. Ветер поднимал с улиц бурые пыльные языки и тащил их в тундру, где они превращались в зыбкую грязь. До самого горизонта простиралась теперь однообразная чернота, рассекаемая лишь мутно-желтым унылым телом трубы. Казалось, будто гигантский червь, в корке слизи, во вздутиях кольчатых пузырей, просунул голову в недра земли и высасывает оттуда жизненные соки. Через какое-то время он насытится, отползет, оставит после себя истерзанную, изрытую плешь.

Хуже всего, однако, была мошкара. Темные тучи ее клубились у окон, упорно просачиваясь в квартиру. Спасения от этих назойливых тварей не было, разве что забинтоваться в тугие простыни, в полотенца, как мумия. И вроде бы даже они особенно не кусали, но там, где добирались до тела, вздувались потом мелкие водянистые пузырьки. Зуд был ужасный, а стоит лишь почесать — кожа слезает мягкими вываренными лохмотьями.

В августа произошли волнения на заводе. Что там, собственно, послужило причиной, понять было нельзя. Слухи доходили самые фантастические. Вроде бы протекла информация, что вместо русских, разгильдяев и жуликов, завезут сюда рабочую силу из Бангладеш. Те вообще будут стараться за чашку риса. Сразу несколько вольнонаемных бригад отказались выйти в цеха. Переговоры, начатые администрацией, ни к чему хорошему не привели: вспыхнула перебранка, представителю фирмы, упитанному лощеному немцу, намяли бока. Охране даже пришлось стрелять. Пострадавших не оказалось, но окна в производственных корпусах теперь щерились частоколом стеклянных зубов. Было также повреждено некоторое оборудование. Немцы подтянули из города дополнительный воинский контингент. Вышли на улицы патрули. С двенадцати ночи до шести утра объявлен был комендантский час.

В воздухе потрескивало невидимое электричество, проскакивали искры, казалось, вот-вот грянет опустошающий электронный разряд, и Вета нисколько не удивилась, когда однажды утром к ней подошел перед работой Буртай и, щурясь больше обычного, попросил привезти кое-что из города.

Она только моргнула.

— А как я туда попаду?

Буртай объяснил, что надо просто сказаться больной. Тебе аппендицит вырезали, нет? Вот пойдешь прямо сейчас в медпункт, скажешь, что здесь вот болит… Очень кратко, толково описал все клинические симптомы. А также как надо себя вести во время осмотра. Здесь тебя резать не будут, отправят в город…

— Я не хочу, чтоб меня резали, — сказала она.

Буртай помолчал, видимо, осуждая такую поспешность, а потом, тщательно подбирая слова, объяснил, что никакая операция ей не грозит. В городе она скажет доктору, что все прошло. Выпишут на всякий случай лекарство: купишь, деньги я тебе дам. Отвезет туда и обратно Тойлой. Он к твоим упаковкам добавит штук десять своих. Написано будет: контрацептив. Что такое контрацептив, знаешь? Ну вот… Не волнуйся, девоцка, все оцень просто…

Буртай вдруг замер. Двери магазина открылись, и в них не столько прошли, сколько образовались внутри помещения сразу пять человек — все в камуфляжных комбинезонах, в беретах, крепкие, с бугристыми неприветливыми физиономиями. А шестой, низкорослый, появившийся из-за их спин, вскинул руки, точно выражая восторг:

— Кого я вижу… Товарищ Чень!.. Все агитируем за великое дело социализма?..

Буртай нахлобучил на голову малахай. Лицо его покрылось мягкими улыбчивыми морщинами.

— Моя-твоя, нацальника, не понимай… Цего спрашивай?.. Моя плёхо по-русски…

Низкорослый человек дико ощерился.

— Не прикидывайся фуфлом, великоханьская морда. Мы тебя уже целый месяц пасем… Ну — руки назад!.. Пошел!..

Вета, будто в обмороке, смотрела, как Буртай, окруженный парнями в комбинезонах, покручивая головой, выходит на улицу, как он, согнувшись, блеснув цепочкой скованных рук, втискивается внутрь «уазика», выдвинувшегося из проулка, и как тот, стреляя серыми выхлопами, разворачивается и уползает в сторону комендатуры.

Раздалось за спиной шипение, как от змеи.

Тойлой, будто тень, возникший из складских недр, растянул поперек лица плоские губы.

Перевел взгляд на Вету.

— Ну что, поехали?

— Куда?

— В больницу.

— А может, я не хочу?

Ей казалось, что если Буртая нет, то все отменяется.

Тойлой, однако, придерживался другого мнения.

Он моргнул и еще раз моргнул. А потом взял Вету за локоть безжалостными жесткими пальцами.

На виске его вздулась гусеницей синеватая вена.

— Поедешь, поедешь, куда ты денешься, — ласково сказал он.

Ночью она проснулась. Было тихо, слабое сияние звезд проникало в комнату. Предметы были очерчены темными контурами бытия. Тикали на стене большие часы, повешенные еще отцом. Стрелки их показывали половину третьего. А когда она осторожно, сбоку, посмотрела в окно, то увидела все тот же до мельчайших подробностей знакомый пейзаж: двухэтажные коробки коттеджей, образующие «проспект», гниловатое скопище деревянных домов, расползающихся в обе стороны, силикатное здание администрации, подсвеченное прожекторами, а еще дальше, в звездном безмолвии тундры, — вертикальные, чуть подрагивающие язычки оранжевых газовых факелов.

Правда, видела она и нечто иное: клубы мутного дыма, прорезанные высверками огня, медленно плывущие в небе обломки досок, камней, расползающуюся по горизонту багровую медузу пожара.

Картины накладывались в сознании. Просвечивали одна сквозь другую, как бы медленно совмещаясь. И это был вовсе не сон. Это была чудовищная реальность, по-видимому, готовая воплотиться.

Часы на стене отсчитывали не время.

Часы отсчитывали те умозрительные мгновения, которые еще оставалось жить.

— Я привезла сюда смерть, — сказала она.

Голос прозвучал в тишине, будто на кладбище.

Она даже представляла теперь, как выглядит эта смерть — серые, чуть выпуклые таблетки, запаянные в пластик по двадцать пять штук. При досмотре, уже на въезде в поселок, немка-охранница вывалила их на стол из полиэтиленового мешка, врученного ей Тойлоем. Вета помнила, как брезгливо поджались у охранницы губы, когда она прочитала на упаковках надпись «контрацептив». По лицу ее было понятно, что она думает в эту минуту: русская потаскушка, готовая вываляться в любой грязи. Вот из-за таких, как она, ей даже с мужем, тоже охранником, приходится общаться через презерватив. А вдруг он подхватит что-нибудь на стороне.

Расчет Буртая оказался правильным.