Мы, народ... - Андрей Столяров

— А где находимся мы?

— Примерно вот тут. Это почти восемьсот километров…

— Ну, я вас туда проведу, — сказала Вета.

— Это — как?

— А вот так, проведу и все.

Майор только крякнул.

Мне, наверное, никогда не забыть этот лес. Больше всего он напоминал антураж какого-нибудь фэнтезийного фильма: громадные, в шесть обхватов дубы, заслоняющие небеса, белый скрипучий мох, бороды дремучих лишайников. По утрам раздавалось переливчатое пение птиц — были они длиннохвостые, яркие, с хохолками, похожие на декоративных фазанов, голоса их возвещали о чем — то несбыточном, а под вечер третьего дня, проходя мимо сросшихся изогнутыми стволами осин, я увидел, что в темноте их стоит некое существо, карикатурно похожее на человека: древесные руки, туловище, одежда из неряшливых ошметков коры.

Я даже споткнулся.

— Не смотри на него, — тут же сказала Вета. — Это Лесовик, не опасно, только не смотри на него…

Иногда попадались круглые колдовские озера — с такими ровными берегами, как будто были они вырезаны ножом в земле. Вода в них была непроницаемо черная, пахла горькими корешками, оставался после нее терпкий привкус на языке.

Правда, к некоторым озерам Вета подходить запрещала.

— Нельзя, — говорила она, для убедительности поднимая ладони. — Нельзя, нельзя…

И, вероятно, была права. В одном из таких озер, мимо которого мы следовали гуськом, вдруг раздался водяной резкий шлеп, и, обернувшись, я успел заметить треугольный плавник на кожистой черной спине.

Кто там обитал — местная Несси? Или какой-нибудь монстр, вышедший из кошмарных снов? Мерник, загадочный человек, появившийся в Китеже неизвестно откуда, имел по этому поводу целый философский концепт. Он полагал, что настоящее — то, что было создано просвещенным европейским рационализмом, та сугубо научная оптика, через которую западный человек почти четыреста лет воспринимал бытие, — ныне истощается, растворяется, как сахар в воде, и проступает сквозь нее Древний мир, который был устроен совершенно иначе: лешие, домовые, русалки, магия, заклинание духов… Ранее мы воспринимали это как сказку, как поэтическое народное творчество, как первобытный, рожденный фантазиями, по-детски наивный гештальт, а это была доминирующая реальность, она никуда не исчезла — просто, вытесненная торжествующим техницизмом, перешла из сознания в подсознание. Теперь эта реальность снова всплывает. Снова вступают в силу Сварог, Стрибог, Святовид, Велес, Даждьбог… Изменилась сама онтологическая структура. Мы погружаемся в архаику, в непроницаемый хтонический мрак…

Может быть, он был и прав. Вета, во всяком случае, требовала, чтобы после каждой еды мы оставляли на пне или у приметного дерева немного пищи.

— А зачем?

— Не знаю, так надо…

Объяснить она ничего не могла, утверждала, что если делать именно так, то все будет в порядке. А вот если не делать, если этим простым правилом пренебречь, то обязательно что-нибудь произойдет.

— Что, например?..

— Ну… будем ходить кругами… Или забредем в непролазную топь… Или прилетит ночью рукокрылый Ушан и будет пить кровь…

— Какой Ушан?

— Такой — черный, мохнатый…

Проще было с ней согласиться, чем выяснять. К счастью, майор умудрился захватить с собой соль, пару банок консервов, даже буханку хлеба. Когда только успел? Правда, хватило этих запасов всего на один день. Потом собирали грибы с яркими кровавыми шляпками, с пленочными оборками — жарили их на костре. А когда от грибного мяса уже начало воротить, Вета подошла к одному из круглых озер, встала на кромке воды, протянула вперед ладони, пошептала что-то неслышное — всплыли у самого берега темные рыбьи спины. Сазанов, как определил их тот же майор, можно было руками брать.

— А птиц так же можешь? Или зайцев — зайцев здесь должно быть полно…

— Могу, наверное, но не хочу.

— Почему?

— Они ведь — живые.

— А как же рыбы?

— Рыбы — это другое. — и она добавила, напряженно подумав: — У них кровь — холодная…

По ночам спали мы так: забрасывали землю лапником, который наламывали мы с майором, потом Вета ложилась, и мы тем же лапником забрасывали ее, а затем осторожно, чтобы не образовалось прорех, сами вползали под этот настил, пахнущий новогодней тоской. Вета, разумеется, в середине, мы — по краям. Все равно мерзли страшно: ночи в начале июня были еще по-весеннему холодны. Через пару дней, посмотрев, как Вета идет, еле переставляя в сонном помрачении ноги, майор разрешил нам спать днем полтора-два часа. Однако сам не ложился, говорил, что это последнее дело — спать днем. И вот однажды, когда мы уже проваливались в дремотное забытье, Вета вдруг просунула мне руку на грудь, быстро, жадно прижалась, поцеловала, а потом секунд тридцать, не отрываясь, мы смотрели друг другу в глаза. Никаких сомнений после этого не осталось — когда пришли в Китеж, то сразу же поселились вместе, в одной избе. Майор, кстати, не удивился, считал, что у нас уже давно все решено.

— Я же видел, как она на тебя в клубе смотрела.

— Ну что, смотрела? Я ведь с ней двух слов не сказал.

— Знаешь, студент, когда так смотрят, и не надо ничего говорить…

Дневной сон, однако, не помогал. Силы у нас убывали скорее, чем мы продвигались вперед. Попробуйте питаться одними грибами. Рыбу Вета ловила лишь дважды, в третий раз не смогла: покрылась испариной, точно в обмороке, опустилась на дерн. Дальнейшие попытки майор категорически запретил.

— Беречься надо. Без тебя и мы пропадем.

Правда, как тут убережешься? На пятый день, который почему-то дался нам особенно тяжело, продвигаясь по белесому мху, покрытому кое-где опушью мелких жестких цветов, я вдруг почувствовал, что Веты рядом со мною нет, а когда обернулся, будто сбрызнутый кипятком, увидел, что она, прикрыв веки, бредет, как загипнотизированная, куда — то вбок. Там, между двух обросших лишайниками стволов, мерцает сеть паутины с нитями вот такой толщины, в середине ее радиальных лучей сидит мохнатый паук размером с небольшого щенка — светит фарами глаз, движет жвалами, с которых свисает слюна. Меня точно скрутила жестокая судорога: руки вытянулись сами собой, напряглись, пальцы невыносимо свело, хрустнули в спине позвонки — паук вздрогнул, попятился, серой тенью скользнул куда-то за ствол. Вета вскрикнула, приходя в себя. Майор, опуская заточенный посох, хрипло сказал:

— Черт знает что!.. Почудилось, что вместо тебя — жуткая дрянь…

Видимо, я создал визуальный фантом. Сделал то же, что Вета, когда отпугивала саранчу. Только у меня это получилось один-единственный раз.

Весь путь занял у нас ровно неделю. Потом на карте, найденной в доме среди прочего хлама, я посмотрел: действительно восемьсот километров. Как это вышло, я объяснить не берусь. Видимо, не зря существует поверье, что есть на земле такие загадочные пути: если знать, как идти, то тысяча километров превращается в сто. Майор позже сказал, что сталкивался с чем-то подобным в Чечне.